Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

фидеизм[471], «реакционная теология», «принаряженная чертовщина», «игра с боженькой», придуманная приказчиками капитализма. В своих тетрадях он уже берет идеализм под свою защиту, говоря, что «философский идеализм есть только чепуха с точки зрения материализма грубого, простого, метафизического». «Идеализм есть поповщина. Верно. Но идеализм философский есть… дорога к поповщине через один из оттенков бесконечно сложного познания (диалектического) человека». «…Философский идеализм есть одностороннее, преувеличенное… развитие (раздувание, распухание) одной из черточек, сторон, граней познания в абсолют…» «А у поповщины (философского идеализма), конечно, есть гносеологические корни, она не беспочвенна…»[472]

Вот какую прогулку в далекие метафизические дебри совершил Владимир Ильич Ленин под руку с Егором Федоровичем Гегелем. О ней, разумеется, запрещено говорить в Москве и во всех подчиненных ей коммунистических столицах. Из материализма, но уже не плехановского, а того, что не должен быть «грубым, простым, метафизическим», и из «умного идеализма», выжимаемого из «Логики» Гегеля, Ленин в своих «Философских тетрадях» начал фабриковать «партийную гносеологию», новую разновидность метафизики в виде некоей диалектической, с «самодвижением всего сущего», онтологии[473]. Жаль, что до сих пор никто из критиков Ленина не рассмотрел этот этап в его «философии». Для его уразумения крайне интересно проанализировать содержание сделанных им извлечений из Гегеля, особенно тех, что сопровождаются возгласами: «великолепно», «замечательно», «верно», «тонко и глубоко» и т. д. Здесь для этого, конечно, нет места, и все-таки не могу удержаться от того, чтобы хотя бы мельком не указать, как резко отошел Ленин от главнейшей гносеологической посылки своего материализма.

– Нужно быть идиотом, как ваш Мах, чтобы не признавать вещей в себе, – мне говорил, вернее, рычал Ленин на rue du Foyer в июне 1904 г.

«Вещь в себе» в его глазах, выражаясь словами Разумихина у Достоевского[474], была «якорем, пристанищем, пупом земли». На «вещи в себе», подобно лепесткам на сердцевине артишока, держатся все явления. Она стоит позади явлений, давит на наши органы чувств, вызывает ощущения. Признание «вещи в себе» для Ленина тождественно с признанием объективного, материального, независимого от нас мира. Материализм есть признание «объектов в себе» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 18), «вещей в себе». Поэтому Кант выступает как материалист, когда постулирует «вещь в себе», но он выступает как идеалист, объявляя, что «вещь в себе» непознаваема. Яростно защищая «вещь в себе», в своей книге Ленин писал, что эта «вещь в себе – настоящая bête noire[475] Богданова и Валентинова, Базарова и Чернова, Бермана и Юшкевича. Нет таких «крепких» слов, которых бы они не посылали по ее адресу, нет таких насмешек, которыми бы они не осыпали ее» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 97).

Много ли остается от этой «вещи в себе» в 1915–1916 гг., когда Ленина «перепахал» Гегель? Ровно ничего. Она отброшена, похоронена. Ленин послушно выписывает все, что о «вещи в себе» говорит Гегель, и без критики и сопротивления это принимает.

«Вещь в себе вообще есть пустая, безжизненная абстракция».

«Вещь в себе» – простая абстракция», «не что иное, как лишенная истинности, пустая абстракция».

«Вещь в себе – пустая абстракция от всякой определенности, о которой, конечно, нельзя ничего знать, именно потому, что она должна быть абстракцией от всякого определения».

«Вещь в себе имеет цвет лишь будучи поднесена к глазу, запах – к носу…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 97, 134).

Ленин со всем этим соглашается, похваливает, и ему особенно нравится указание, что «вещь в себе» превращается в «вещь для других». «Это очень глубоко» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 97), – замечает он. Еще немного, и он бы понял – esse est percipi.

С уничтожением «вещи в себе» изымается огромная гносеологическая часть материализма. Канта и Юма после такой у себя произведенной ампутации с прежней позиции критиковать уже нельзя. И Ленин понимает это: «Марксисты критиковали (в начале XX века) кантианцев и юмистов более по-фейербаховски (и по-бюхнеровски), чем по-гегелевски» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 161). О каких марксистах говорит Ленин? О Плеханове и себе.

Уже при жизни Ленина – правителя России – критика его книги «Материализм и эмпириокритицизм» не скажу, чтобы была запрещена, но стала крайне затрудненной. Чтобы не портить себе карьеры, например, Луначарский, призванный на пост комиссара народного просвещения, сделал вид, что эмпириокритиком никогда не был. То же самое сделал и Берман. В 1920 г. книга Ленина вышла вторым изданием, но он ни одним словечком при ее выпуске не обмолвился («Философские тетради» никому не были известны), что в ряде пунктов он ушел от прежних взглядов. В Кремле в свободные минуты он продолжает читать Гегеля, требует, чтобы ему доставили в русском переводе «Логику» и «Феноменологию», а в 1922 г. направляет в журнал «Под знаменем марксизма» письмо, являющееся как бы философским завещанием: изучайте Гегеля, его диалектику, его теорию познания. «Группа редакторов и сотрудников журнала «Под знаменем марксизма», – писал Ленин, – должна быть, на мой взгляд, своего рода «обществом материалистических друзей гегелевской диалектики»… мы можем и должны разрабатывать эту диалектику со всех сторон…

Без того, чтобы такую задачу себе поставить и систематически ее выполнять, материализм не может быть воинствующим материализмом. Он останется, употребляя щедринское выражение, не столько сражающимся, сколько сражаемым»[476],[477].

Обратите внимание на слова – материализм останется сражаемым. Форма выражения дипломатическая, однако ясно показывающая, что Ленин в это время считал материализм на том уровне его разработки, в каком он существовал до сих пор, в частности в работах Плеханова, – философской теорией очень слабой. Ленин стал прекрасно понимать, что слаб и «сражаем» и тот материализм, который с такой яростью и самоуверенностью он проповедовал в своей книге. За годы, прошедшие со дня Октябрьской революции, он опрокинул и раздавил большую часть своих прежних взглядов и истин, заменив их эмпирикой, выраженной формулой Наполеона – «Оn s’engage et puis on voit»[478]. И все-таки у Ленина не оказалось смелости открыто сказать, что он выбросил вон как вещь негодную весьма существенные части его философии 1908 г.

Что же произошло после смерти Ленина? Его «Материализм и эмпириокритицизм» – с тем его содержанием, в котором, по убеждению самого Ленина, была не сражающаяся, а сражаемая, негодная часть, – стал обязательным Кораном не для одних только коммунистов СССР и советских граждан, а для всех коммунистов и граждан, для всей массы людей, подчиненных диктатуре Кремля. Кто в СССР или в сателлитных странах ныне посмеет заявить, что не разделяет философских взглядов книги Ленина? Если бы в июне 1904 г., когда я спорил с Лениным по поводу его меморандума – этой пролегомены[479] будущей книги, – мне кто-нибудь, например Лепешинский, сказал, что превращенный в книгу меморандум будет внедряться как священное откровение в головы десятков миллионов людей России, Восточной Европы, Франции,