Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Звуки пришли следом — тихие, приглушённые: потрескивание огня в камине, шелест ткани, чьё-то ровное, глубокое дыхание рядом.

Ощущение тела вернулось последним — тяжесть конечностей, мягкость под спиной, одеяло, накрывающее до подбородка, и тупая, ноющая боль, что пульсировала в боку, в плече, в бедре, напоминая о ранах, но не острая, не невыносимая, а приглушённая, словно кто-то позаботился, залечил худшее.

Веки были такими тяжёлыми, что казалось, кто-то положил на них камни, но я заставила — медленно, с усилием, преодолевая сопротивление, — и они приоткрылись.

Потолок.

Деревянный, с резными балками тёмного дерева, что переплетались, создавая сложный узор из листьев, ветвей, животных, застывших в древесине. Между балками виднелась роспись — тусклая в полумраке, но различимая: осенний лес, багряные и золотые листья, олени между деревьями, луна, что висела над всем этим, полная, серебристая.

Знакомо.

Я попыталась повернуть голову — осторожно, боясь, что закружится, что боль вспыхнет, — и получилось, медленно, но получилось.

Комната.

Большая, просторная, залитая мягким, золотистым светом, что исходил от камина слева, где огонь потрескивал, танцевал, отбрасывал живые тени на стены.

Стены были из того же дерева, что и потолок, покрыты гобеленами — огромными, от пола до потолка, изображающими сцены охоты, битв, праздников, всё в тёплых, осенних тонах.

Мебель — массивная, резная, старинная, но ухоженная: шкаф в углу, комод у противоположной стены, два кресла у камина, стол, заваленный книгами и свитками.

И кровать, на которой я лежала.

Широкая, с высоким резным изголовьем, покрытая мягкими мехами, шерстяными одеялами, подушками, что пахли травами — лавандой, шалфеем, чем-то ещё, успокаивающим.

И рядом, на стуле, придвинутом вплотную к краю кровати, сидел Рован.

Склонившись вперёд, он держал мою руку в обеих своих — крепко, не отпуская, даже во сне, — и голова покоилась на краю кровати, рядом с моей рукой, лицо повёрнуто в сторону, и дыхание было ровным, глубоким.

Спал.

Впервые за всё время, что я знала его, выглядел не королём, не воином, не хищником.

Просто уставшим мужчиной, что дремал неловко, в неудобной позе, не разжимая хватку, боясь отпустить.

Лицо было бледным, осунувшимся, под глазами залегли тёмные круги, глубокие, почти синие, выдающие бессонные ночи. Щетина заросла неровно, местами гуще, местами реже, и волосы растрепались, падали на лоб, спутались. На скулах проступали следы ссадин, царапин, почти зажившие, но ещё видные.

Одет просто — льняная рубашка, расстёгнутая у горла, помятая, тёмные штаны, и босые ноги, он выглядел так... человечно, так устало, так моим, что горло сжалось, и слёзы подступили.

Он здесь.

Жив.

Мы оба живы.

Память хлынула — поляна, Рианна, статуя, воительницы, кровь, боль, темнота.

Всё кончилось. Мы выжили.

Пальцы дрогнули в его ладонях — слабо, едва заметно, но этого хватило.

Рован дёрнулся, голова приподнялась резко, и глаза распахнулись — мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как просыпаются те, кто привык к опасности, кто столетиями спал вполглаза.

Янтарный взгляд метнулся по комнате — инстинктивно проверяя угрозы, — потом упал на моё лицо.

И замер.

Секунда тишины, пока осознание приходило, пока он понимал, что видит не сон, не иллюзию.

Потом лицо изменилось — напряжение стекло, сменилось таким облегчением, такой всепоглощающей радостью, что на глазах выступили слёзы.

— Мейв, — выдохнул он, и голос сломался, задрожал. — Ты... ты проснулась... наконец-то...

Не отпуская мою руку, он поднялся со стула, склонился над кроватью, и свободная рука коснулась моего лица — нежно, осторожно, как касаются чего-то невероятно хрупкого, драгоценного, что может разбиться.

Пальцы прошлись по щеке, скользнули к виску, убрали прядь волос, застрявшую на лбу.

— Три дня, — прошептал он, и голос дрожал. — Ты спала три дня. Целителя приводили дважды в день, магию вливали, раны закрывали, но ты не просыпалась, и я... я начал думать, что не вернёшься, что потеряла слишком много крови, что я не успел, не смог защитить...

Голос оборвался, и он закрыл глаза, прижался лбом к моему, и дыхание было неровным, рваным.

— Думал, потерял тебя, — выдавил он, и голос треснул на последнем слове. — Навсегда.

И даже... даже не успел сказать...

Губы прижались к моим волосам, ко лбу, к вискам — отчаянно, жадно, словно проверяя, что я реальна, что всё ещё здесь.

— Прости. За всё. — Слова выходили с трудом, ломались. — За то, что втянул. За то, что не защитил. За то, что не увидел ловушку...

Голос сорвался окончательно.

— Не твоя вина, — прошептала я, и голос вышел хриплым, слабым, но твёрдым. — Ничего из этого не твоя вина.

Свободной рукой, что не держал он, я коснулась его лица, провела по щетине, по скуле.

— Я жива. Мы оба живы. Этого достаточно.

Рован открыл глаза, и в них плескались слёзы, что он не пытался скрыть.

— Недостаточно, — выдохнул он. — Никогда не будет достаточно, чтобы я простил себе, что не защитил лучше.

Наклонившись ниже, он поцеловал меня — осторожно, нежно, и губы дрожали, и я чувствовала солёный привкус его слёз, что текли, падали на моё лицо, смешивались с моими.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему снова, и дыхание выравнивалось медленно.

— А Дейдре? Она... освободилась? Жива?

Рован кивнул, и губы тронула слабая улыбка.

— Когда Рианна умерла, магия, что держала её, рухнула мгновенно. Она очнулась сразу.

Он замолчал на мгновение, и что-то промелькнуло в глазах — уважение, может быть.

— Дейрдре была с нами. Три дня она сидела у твоей кровати, держала за руку, пела старые песни, что ты, наверное, помнишь с детства. — Пауза. — А сегодня утром... когда целитель сказал, что худшее позади, что ты выживешь... она приняла решение.

Голос стал тише.

— Вернулась в общину. Сказала, что её место там. С теми, кто остался — с женщинами, детьми, мужчинами. Кто-то должен помочь им восстановиться, научить жить без Рианны, без культа. И Дейрдре... она взяла это на себя.

Он сжал мою руку крепче.

— Сказала, что это её долг. Её искупление за то, что не смогла остановить Рианну раньше, не защитила тебя, когда была возможность. — Поднял взгляд, и в нём читалась гордость. — Твоя тётя — сильная женщина. У неё всё получится. Она возглавит их. Научит жить по-новому. Без жертв, без страха, без подчинения.

— Не тётя, — прошептала я, и