Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

— Сдавайся. Прими судьбу. И я закончу быстро. Безболезненно.

Зверь зарычал в ответ — отказ, презрение, угроза.

Никогда.

Я пригнулась, мышцы напряглись, готовясь к последнему прыжку, к финальной атаке, что решит всё — или убью её, или она убьёт меня, но другого выхода не было, не оставалось ничего, кроме этого.

И тогда земля содрогнулась.

Не от рычания. Не от магии.

От чего-то другого. Чего-то большего.

Статуя Богини за спиной Рианны треснула — громко, оглушительно, звук раскололся по поляне, заставил всех, кто прятался неподалёку, замереть и обернуться.

Трещина побежала от основания вверх — быстро, расползаясь, углубляясь, раскалывая чёрный камень на части.

Из трещины хлынул свет. Тёмно-красный. Пульсирующий. Живой.

И вместе с ним — запах.

Гнили, крови, смерти, чего-то древнего, что не должно было проснуться, но просыпалось, прорывалось в этот мир.

Рианна развернулась к статуе, и на лице отразился абсолютный, безумный экстаз.

— ОНА ИДЁТ! — закричала Рианна, и взгляд её метнулся вниз — к земле под алтарём, где кровь Рована впитывалась каплями, окрашивая траву и почву в чёрное, пульсирующее. — АНА-БХÁН ПРОСЫПАЕТСЯ!

Руки воздела к статуе, и магия хлынула из неё — вся, до последней капли, — влилась в трещину, в свет, питая, ускоряя пробуждение.

— ПРИДИ, МАТЬ! ПРИДИ И ВОЗЬМИ, ЧТО ТВОЁ!

И тогда воздух вокруг статуи начал меняться, сгущаться, приобретать ту странную, тягучую плотность, словно само пространство сжималось, уступая место чему-то, кто не принадлежал этому миру, но пробивался сквозь невидимые барьеры, игнорируя законы реальности.

По поляне прокатился звук — высокий, протяжный, похожий на пение хрустального бокала, по краю которого провели мокрым пальцем, или на треск речного льда под первыми весенними лучами. Разрастаясь, заполняя пространство.

Красный свет из трещины вспыхнул ярче — ослепительно, болезненно.

А потом метнулся.

Ко мне.

Как стрела, как молния, как голодное существо, что учуяло единственное тело, способное его принять — пропитанное кровью короля через связь, через ребёнка, что делало меня идеальным сосудом.

Нет. Нет!

Я попыталась отскочить, увернуться, но свет был быстрее — несся через поляну, оставляя шлейф тьмы, и зверь, при всей своей силе, при всей ярости, не мог остановить божественную сущность.

Слишком быстро.

Слишком близко.

Свет почти коснулся моей груди — я видела, как он тянется, как красные щупальца протягиваются, готовятся проникнуть, вселиться, поработить.

И в этот момент мир вспыхнул.

Молния — ослепительная, серебристо-белая — родилась из ниоткуда, из самого воздуха над статуей, и обрушилась вниз.

Ровно в ту долю секунды, что отделяла красный свет от моей груди.

Удар был беззвучным, но ударная волна от него оказалась настолько мощной, что сбила меня с лап. Я рухнула на бок, а красное сияние, что было в дюйме от моей кожи, дёрнулось, отшатнулось, будто невидимая сила оттолкнула его.

Серебристый разряд тем временем пронзил каменную голову Богини — вошёл сверху, вышел снизу, раскалывая камень пополам с оглушительным треском.

И голова оторвалась — чисто, одним точным ударом, как если бы невидимый клинок прошёлся по каменной шее, — и полетела в сторону, медленно вращаясь в воздухе.

Красный свет, лишившийся своего источника, завис на мгновение — дрожащий, беспомощный, будто не понимая, что произошло, а потом начал распадаться.

Рассыпался на искры, гас, словно пламя свечи, задутое сильным ветром.

К тому времени, как голова статуи с глухим стуком упала на траву и повернулась пустыми глазницами к тому месту, где я стояла, красный свет исчез полностью — не осталось даже отблеска, только запах гнили ещё висел в воздухе, медленно развеиваясь.

А потом голова треснула.

Тихо. Почти нежно. Словно что-то внутри камня сдалось, приняло неизбежное.

Трещины побежали паутиной — от лба к подбородку, от виска к уху — и голова начала осыпаться. Сначала мелкими осколками, потом крупнее, пока не превратилась в горстку чёрного пепла, что ветер подхватил и унёс прочь.

Тело статуи последовало за ней — руки отвалились, грудь раскололась, ноги подломились, и всё рассыпалось в воздухе чёрной пылью, не успев коснуться земли.

Меньше чем за минуту от статуи Аны-Бхáн, что возвышалась на этом месте тысячелетия, принимала жертвы, внушала страх и благоговение, не осталось ничего.

Только пепел, чёрный и мелкий, что ветер уже уносил прочь, развеивал, словно стирая память о том, что здесь когда-то стояла Богиня.

Тишина, упавшая на поляну, была не просто отсутствием звука — она была живой, давящей, плотной, как вата, заложившая уши, заставляющая слышать только собственное сердцебиение, только хриплое дыхание, только звук крови, что капала с моих ран на траву.

Рианна стояла там, где была секунду назад, но больше не смотрела на меня, на зверя, на алтарь.

Только на то место, где была статуя. На пепел. На пустоту.

Рот приоткрыт, глаза расширены настолько, что зрачки видны полностью, и на лице такое потрясение, такой всепоглощающий, парализующий шок, что казалось, она забыла, как дышать, как двигаться.

— Нет, — выдохнула она, и слово вышло беззвучным, одними губами. — Нет, это... не может быть правдой... это иллюзия... обман... кто-то пытается обмануть меня...

Она шагнула вперёд — неуверенно, пошатываясь, протянула руку к пеплу, словно хотела проверить, реален ли он, действительно ли Богиня исчезла.

— Ана-Бхáн бессмертна, — голос окреп, стал громче, наполнился отчаянием, что граничило с безумием. — Вечна. Не может умереть от простого клинка. Невозможно. Я служила Ей столетия, приносила жертвы, лила кровь, пела молитвы, и Она обещала... обещала вернуться... обещала, что я буду рядом, когда Она проснётся...

Голос сорвался, перешёл на крик:

— ВЕРНИ ЕЁ! КТО БЫ ТЫ НИ БЫЛ! ВЕРНИ БОГИНЮ, ИЛИ Я...

— Или ты что? — раздался голос, лёгкий, небрежный, с лёгкой насмешкой, что звучала неуместно в этой атмосфере смерти и разрушения.

Прямо там, где секунду назад был только воздух, где осел пепел статуи, пространство дрогнуло, замерцало, и из ничего начала проступать фигура.

Медленно, словно кто-то рисовал её невидимой кистью, добавляя детали штрих за штрихом — сначала размытый силуэт, потом чёткие контуры, потом цвета, текстуры, пока не материализовался полностью.

Мужчина. Высокий, но не настолько, как Рован — стройнее, изящнее, с той гибкостью движений, что выдавала в нём либо танцора, либо бойца, либо вора, привыкшего двигаться бесшумно, не привлекая внимания.

Одет в тёмное — кожаные штаны, облегающие, подчёркивающие длинные ноги, высокие сапоги, что видели немало дорог, рубашка расстёгнута наполовину, открывая точёный торс, на котором проступали шрамы — тонкие, белые, старые, каждый рассказывал историю битвы или чего похуже. Поверх