Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Охранник у стойки — высокий седеющий мужчина — поднял голову и узнал меня:

— Мисс О'Коннор! Давно не видел! Мистер Коллинз на месте, двадцать третий этаж.

— Спасибо, Патрик.

Лифт поднял на двадцать третий этаж, и я вышла в знакомый коридор — светло-серый, строгий, со стеклянными витринами по стенам, где за бронированным стеклом лежали артефакты стоимостью с особняк.

Кабинет Эндрю в конце — угловой, с панорамными окнами, самый престижный на этаже, что он заработал, торгуя на аукционах Christie's и Sotheby's на суммы с шестью нулями.

Дверь с табличкой: "Эндрю Коллинз, директор".

Я дошла, остановилась, подняла руку, чтобы постучать.

Замерла.

Что скажу?

Как начну?

"Прости"? "Я не хотела"? "Не могла выйти за тебя"?

Всё звучало жалко, неубедительно.

Но откладывать было нельзя. Чем дольше тяну, тем страшнее становится.

Постучала — два раза, негромко. Толкнув дверь, я вошла.

И замерла на пороге, не веря глазам.

Эндрю сидел в своём кожаном кресле, штаны спущены, откинувшись на спинку, и на нём, оседлав бёдра, лицом к нему, двигалась женщина.

Молодая, лет двадцати, в распахнутой блузке, из-под которой выглядывал кружевной бюстгальтер, юбка задрана до талии, чулки, туфли валяются на полу.

Длинные тёмные волосы растрепались, падали на спину, и она постанывала тихо, запрокинув голову, двигаясь быстрее, не замечая, что дверь открылась.

А рядом, облокотившись о стол, стояла вторая — рыжая, чуть постарше, в расстёгнутой блузке и кружевных трусиках, попивая шампанское из бокала и наблюдая за процессом с ленивой усмешкой.

Руки Эндрю лежали на бёдрах первой, направляли движения, и лицо его было сосредоточенным, погружённым в момент, глаза закрыты.

Рыжая первой заметила меня.

Подняла бокал в приветствии, усмешка стала шире:

— О. Гостья. — Голос был низким, с иронией. — Присоединяйтесь, или просто посмотрите?

Брюнетка на Эндрю обернулась — лениво, не слезая, не останавливаясь, — увидела меня и фыркнула:

— Эндрю, твоя бывшая? — Голос был насмешливым. — Ты не говорил, что она такая скучная. Стоит, как истукан.

Эндрю замер полностью — движение оборвалось на полувдохе, и руки, что лежали на бёдрах брюнетки, застыли. Голова медленно повернулась ко мне, и я увидела, как лицо меняется — сосредоточенность сменяется шоком, чистым и неподдельным, что расширяет глаза, раскрывает рот.

А потом — чем-то более тёмным, более сложным: вина, смешанная с яростью, стыд, смешанный с отчаянием.

Губы раскрылись, и слово вырвалось:

— Мейв.

Не вопрос, не оправдание — просто имя, выдохнутое так, словно оно обжигало язык. Как проклятье, что нельзя снять. Как благословение, что нельзя удержать.

Брюнетка обернулась к нему, нахмурившись:

— Эндрю?

Он не ответил, не посмотрел на неё — только на меня, с таким выражением в глазах, что что-то внутри дрогнуло, но не сломалось.

Я не ждала, не стала слушать, что он скажет. Да и какая мне разница.

Развернулась — плавно, спокойно, словно только что зашла не в тот кабинет и теперь исправляла ошибку, — и направилась к двери. Спина прямая, плечи расправлены, шаг уверенный.

— Мейв.

Голос снова — тише, надломленнее.

Я не обернулась.

Дверь закрылась за мной шёпотом. Шла к лифту, слыша, как за спиной скрипнула дверь кабинета, как по ковровому покрытию заскользили босые шаги:

— Мейв, подожди... прошу...

Голос донёсся приглушённо, отчаянно.

Я нажала кнопку лифта.

Двери раздвинулись — мгновенно, словно ждали.

Вошла, обернулась.

Эндрю стоял в коридоре — рубашка расстёгнута, волосы растрепаны, босиком, и тянул руку ко мне, словно мог дотянуться через расстояние.

Наши взгляды встретились — на секунду, не больше.

И я увидела в его глазах всё, что он не сказал вслух: прости, не уходи, дай шанс.

Я не ответила.

Нажала кнопку.

Двери закрылись — медленно, неумолимо, — отрезая его фигуру, стирая из вида.

И я выдохнула.

Свободна.

***

Я вышла, и холодный осенний воздух ударил в лицо, принёс запах дождя, опавших листьев.

И тогда увидела его.

Рована.

Он стоял у тротуара — в длинном тёмном пальто, что развевалось на ветру, руки в карманах, и на губах играла усмешка.

Я замедлила шаг, остановилась в нескольких метрах, окинула взглядом — с головы до ног, медленно, оценивающе.

Он выглядел... почти человеческим.

Пальто скрывало руны. Волосы казались темнее, чем обычно. Уши спрятаны гламуром — выглядели округлыми, обычными.

И что-то внутри взбунтовалось.

Рован шагнул навстречу, и усмешка стала хищной, довольной.

— Ну что? — Голос был низким, с ноткой триумфа. — Справилась?

Я подошла вплотную, и ладони легли на его грудь — поверх пальто, чувствуя тепло, что исходило от него даже сквозь ткань.

— Ты прекрасен, — сказала я, поднимаясь на носки, и губы почти коснулись его. — Но есть одна проблема.

— Какая? — Дыхание участилось, и руки скользнули на мою талию.

— Ушки, — выдохнула я, и зубы прихватили мочку его уха — округлую, человеческую, скучную. — Спрятанные под гламуром. Мне они не нравятся.

Я провела языком по краю уха, где должна была быть острая, заострённая линия.

— Верни их, — прошептала я. — Настоящие. Твои. Немедленно.

Рован замер, и по телу пробежала дрожь.

— Здесь? — Голос стал ниже, опаснее. — Посреди Дублина?

— Мне плевать на Дублин, — выдохнула я. — Хочу видеть тебя. Настоящего.

Он зарычал — низко, довольно, и магия вспыхнула.

Гламур треснул, рассыпался, и уши изменились — удлинились, заострились, поднялись, проступая сквозь волосы.

— Вот так, — прошептала я, проводя пальцем по острому кончику. — Гораздо лучше.

Рован поднял меня — резко, властно, прижал к себе так, что ноги оторвались от земли.

Поцеловал жадно, требовательно, всепоглощающе, и я ответила так же, забывая, что стоим посреди улицы, что люди проходят, оборачиваются, что мир существует вокруг.

Оторвавшись, он прижался лбом к моему, тяжело дыша.

— Домой, — прорычал он. — Сейчас же. Или сорвусь прямо здесь.

— Домой, — согласилась я, смеясь и задыхаясь.

Магия взорвалась — не постепенно, мгновенно, золотая волна накрыла, и мир исчез.

Мелькнули цвета, огни, пространство сжалось, потом расширилось.

И мы материализовались в его комнате — нашей комнате, — где камин горел, ожидая, где кровать была заправлена, готова.

Рован не медлил, не тратил время на слова.

Опустив меня на меха, он стянул пальто, рубашку, и мои руки помогали — торопливо, нетерпеливо, стягивая ткань, обнажая кожу, шрамы, мускулы, его.

Одежда полетела на пол — его, моя, всё вперемешку, и когда мы оказались обнажены полностью, он замер, глядя на меня.

Рука