Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико - Каролин Дарьен

нее сочувствующий, слегка смущенный взгляд. У мамы сжалось сердце. Надев очки, она взглянула на первый снимок: на нем она лежала без сознания, обнаженная, на животе, позади нее стоял темнокожий мужчина. Следующие три фотографии были в том же духе – каждый раз с разными мужчинами. Все были сделаны в их спальне: ее кровать, прикроватные тумбочки, знакомые светильники и одеяла. Все безошибочно узнаваемо.

Это точно она, пусть мама ничего и не помнила об этом. Офицер показал еще снимок, на котором отец нагнулся над другой обнаженной женщиной, ее мать не узнала, но та тоже явно была без сознания.

Маме предложили просмотреть видеозаписи, но на тот момент она уже была обессилена, поэтому отказалась. Затем рассказали о том, что отец подмешивал ей сильнодействующие вещества. Он опаивал ее смесью снотворных и успокоительных препаратов – анксиолитиков, добавляя их в утренний черный кофе или просто в стакан воды на прикроватной тумбочке. Порой маме приходилось спать более восьми часов подряд. Если верить анализу компьютерного оборудования моего отца, нескольких SIM-карт, видеокамеры, фотоаппарата и жесткого диска, содержащего более двадцати тысяч фотографий и видео, то становится ясно, что первое изнасилование датируется сентябрем 2013 года. Следователи установили личности пятидесяти трех других насильников, но их, скорее всего, было больше.

«В общественном сознании изнасилование чаще всего ассоциируется с темным временем суток, будь то пустынная парковка или мрачная подворотня. Однако реальность такова, что в большинстве случаев насильник оказывается кем-то из близкого окружения жертвы: другом, супругом, коллегой, просто знакомым. Более того, использование наркотических или сильнодействующих веществ происходит куда чаще, чем принято считать. И это не всегда таблетка, подброшенная в бокал на шумной вечеринке. К сожалению, принудительное употребление таких средств нередко встречается в семьях», – пояснил офицер.

Мать была сломлена. Слова полицейских доходили до нее словно через густой туман – она улавливала лишь обрывки фраз. Теперь ей предстояло подать заявление на собственного мужа и вдобавок обратиться за помощью к психологу.

Вернувшись домой, она обнаружила, что все в нем буквально перевернуто вверх дном. Утром, вскоре после их ухода, полиция вернулась с новым обыском в поисках улик. Сотрудники изъяли новый компьютер отца – тот, что он приобрел, пока ждал возвращения конфискованного. Ящики, полки – все было перерыто и оставлено в хаосе. Мать, растерянная и лишившаяся дара речи, принялась молча наводить порядок. Она перестирала, высушила и отгладила всю одежду отца. Затем собрала сумку со сменными вещами, чтобы передать ему в участок. Движения ее были механическими. Тело продолжало действовать, а разум будто отключился. В психологии такое состояние называют диссоциацией – защитным механизмом, который помогает отгородиться от пережитой боли и справиться с травмой, отстраняясь от нее.

Когда мама закончила свой рассказ, я уже допивала пятую чашку кофе. О том, что произошло дальше, я знала и без того. На кухню заглянули мои братья – поздороваться с нами. Мы переглянулись и, не сговариваясь, решили взяться за генеральную уборку. Я начала с ящиков стола. Финансовое положение родителей оказалось таким же хаотичным, как и удручающим. Некоторые письма, попавшиеся мне под руку, лишь подтверждали эти догадки. И это, похоже, было далеко не все, что нам предстояло обнаружить. Давид и Флориан занялись комнатами. Мы хотели уехать к вечеру четверга, пятого ноября. Никто из нас не собирался оставаться в этом доме третью ночь подряд. Да и мама не стремилась сохранить многое из прошлой жизни. Большую часть мебели мы сфотографировали, чтобы поскорее выставить ее на продажу через Le Bon Coin[12]. Братья наполнили огромные мусорные мешки и позже отвезли их на свалку. В этой суете нам все же удалось сохранить несколько коробок с памятными вещами – кусочками прошлого, которые еще что-то для нас значили.

Среди них – фотография второго вашего бракосочетания, седьмое июля 2007 года. Оно состоялось вскоре после того громкого развода, вызванного финансовыми разногласиями. На снимке ты, отец, в светло-сером костюме, улыбаешься, обнимая маму. Ты выглядишь таким надежным. Таким здравомыслящим.

Я снимала со стен его картины – те, что он создал после переезда в этот городок. Первой в руки мне попалась та самая, с обнаженной женщиной. Сдернув ее со стены, я вышла на террасу, охваченная внезапным порывом уничтожить, с силой ударила полотно о спинку кресла, и оно треснуло посередине. Одна из частей упала, перевернувшись, и на обратной стороне я заметила надпись черным карандашом: “Господство”, август 2016 года». В ту ночь я так и не смогла уснуть.

Сегодня отца доставят в уголовное подразделение Авиньонского суда. В тот же день он предстанет перед судьей, а затем его отправят в тюрьму Ле-Понте – в тот корпус, где содержат преступников, совершивших преступления против половой неприкосновенности. Похоже, мне придется смириться с тем, что слова «мой отец» и «сексуальный маньяк» теперь всегда будут звучать для меня одинаково. И я никак не могу перестать думать о тех двух фотографиях, о том, как далеко он, вероятно, зашел со мной.

5 ноября 2020 года, четверг

Это наш последний день в родительском доме. Братья уже уехали в центр переработки отходов, а я осталась – спина ныла, как и все тело, словно отказываясь принимать происходящее. Нам с мамой еще многое предстояло сделать, прежде чем мы сядем на поезд до Парижа. Наконец она решила ехать вместе с нами.

Моя подруга Анна позвонила, чтобы справиться о моем самочувствии, и посоветовала не откладывать визит к психологу. Она порекомендовала специалиста по психологическим травмам, и я, следуя ее совету, вышла на террасу, чтобы созвониться с ним. Начала разговор с того, что отец сделал с моей матерью: сильнодействующие препараты, насилие, ложь, манипуляции. Лишь затем упомянула те две фотографии со мной.

Психолог молчала. А я, впервые обращая в слова все, что терзало мой разум, владело мной последние три дня, вдруг осознала всю жестокость и противоестественность пережитого. В конце она лишь сухо назвала стоимость своих услуг – почему-то это окончательно меня подкосило. Я уже давно положила трубку, но по-прежнему сидела под атласной шелковицей. Сил подняться не было. В этот момент скрипнула калитка – братья вернулись из своего последнего рейса в центр переработки. Флориан подошел ко мне, и я разрыдалась.

– Мне кажется, меня тоже накачали препаратами, – выпалила я. – На тех двух фотографиях я спала в неестественной позе. Свет был слишком ярким, чтобы не проснуться. Я знаю себя: я не сплю ни в такой одежде, ни в такой позе. И поза эта – до миллиметра одинаковая на обоих снимках. А кружевные трусы? Одни