Он просил говорить шепотом. Громкое дело о тихом насилии в семье Пелико - Каролин Дарьен

и настояла на тщательном гинекологическом осмотре. Полноценное обследование в отделе медико-судебной экспертизы Версаля назначено лишь на 19 декабря. Тогда же результаты оформят в окончательном виде.

Отец, помнишь, как летом ты будил меня рано утром? Мы садились на велосипеды и ехали по проселочным дорогам Воклюза. На подъемах в гору я слышала твой голос: «Не сдавайся, детка! Поднажми-ка!» А потом, добравшись до перевала Мадлен между Бедуэном и Малюсеном, я спрыгивала с велосипеда и радостно бежала к тебе в объятия. Мы стояли рядом, молча любуясь величественным пейзажем, и я чувствовала себя такой бесконечно счастливой.

Марион хорошо заботилась обо мне, пока жила у нас. Те времена, когда я могла готовить, бегать по делам, читать, смотреть фильмы или слушать музыку без единой слезы, казались мне совсем далекими. Та Каролин была папиной дочкой, и ее больше нет.

На следующее утро мне захотелось отвезти Тома в школу. Я понимала, что рано или поздно придется поговорить с сыном обо всем. Ко мне ужасно отнеслись, окружив страшной ложью, и я не позволю, чтобы подобное коснулось моего ребенка. Он должен знать, где сейчас его дедушка. Рано или поздно правда всплывет наружу – будет лучше, если он услышит ее от меня.

11 ноября 2020 года, среда

В этом празднике, Дне перемирия, мне видится горькая ирония, особенно потому, что я всегда была довольно чуткой к знакам судьбы. Моя жизнь напоминает мне поле боя, покинутое двумя людьми, на которых я привыкла полагаться, – моими родителями.

Мы с сыном уютно устроились на диване в гостиной, он приготовился меня слушать. Его карие глаза блестели, словно бусинки, и внимательно смотрели на меня. Положив руки на колени, он терпеливо ждал, когда я начну свой рассказ.

– Ты, наверное, уже заметил, что с тех пор, как я вернулась с бабушкой, наша жизнь стала немного странной. Скорее всего, ты видишь, что в последние дни я расстроена из-за дедушки. Я стараюсь взять себя в руки и приободриться, но это нелегко. Сынок, твой дедуля совершил подлый поступок. Он обманывал и обижал бабушку.

– А как он обидел бабушку? – невинно спросил Том.

– Он не уважал ее так, как должен был, и закон он тоже не уважал. Когда человек поступает холодно и жестоко, его, конечно, наказывают.

– Но, мама, я никогда не видел, чтобы дедуля обижал бабулю или кого-то еще!

– Знаю, Том. Я тоже этого не видела. Но из-за того, что он сделал, он сейчас в тюрьме.

– А как выглядит тюрьма?

– Это большой, угрюмый многоэтажный дом с маленькими комнатами, в которых только одно окошко. Там нет сада, мало солнца, а все двери заперты.

– А можно мне навестить дедулю в тюрьме? Или отправить ему туда свои рисунки?

– Нет.

– Но, если ты не будешь видеться с папой, разве ты не будешь по нему скучать? Что нам тогда делать?

– Сейчас я слишком расстроена и злюсь на него. Мне не хочется даже слышать о нем. Пока так будет лучше для всех нас.

Я заметила, как на маленьком лице Тома разом отразились недоумение, неловкость, грусть и обида. Было тяжело, но я сдержала слезы. Наконец он поднял на меня взгляд.

«Мама, мне нужно побыть одному. Можно я пойду в свою комнату подумать?» Я, естественно, уважала его желание. Но те несколько минут, прежде чем я решилась зайти к нему, тянулись целую вечность. Войдя, я увидела, как он лежал на кровати, глядя в потолок. Его глаза блестели от слез. Он плакал беззвучно, совсем как взрослый. Тогда я еще сильнее ощутила, насколько отец виноват перед моим сыном. Вдруг я осознала: когда в семье рушится равновесие, это ранит не только жертву, но и всех, кто находится рядом, подобно летящим осколкам.

– Мама, я не понимаю, – захлебываясь, протянул Том, его голос дрожал. – Я ведь никогда не видел, чтобы дедуля обижал бабулю. Мне кажется, с этой историей что-то не так, такого не может быть, понимаешь.

Я растерялась и предложила сыну поговорить с психологом – человеком, который умеет выслушать ребенка и поможет ему разобраться в своих чувствах.

Отец, я не позволю тебе передать твою натуру будущим поколениям. Я сделаю все, чтобы защитить своего сына от твоего влияния и уберечь его от вреда, который ты способен ему причинить. Склонность к преступному поведению не передается по наследству, и я не допущу, чтобы это произошло иным способом. Я все думаю о своих братьях – о тех, для кого ты, как мужчина и отец, должен был стать непререкаемым авторитетом. Вместо этого ты пожертвовал нами, опозорив всю нашу семью. Я презираю тебя за это.

Из-за своего слабоволия ты стал отражением той нездоровой атмосферы, царившей в семье твоих родителей. Хоть бы взглянул на своего собственного отца Дени – высокого, импозантного, но при этом деспотичного. Его огромные руки внушали трепет, почти страх. Он носил джинсы, кожаную рокерскую куртку и серьгу в ухе. Мне было стыдно за такого деда. Общение с ним было невыносимым. Он всегда считал себя правым во всем, навязывал другим свое мнение, не допуская и тени сомнения. Женщин он презирал и унижал, утверждая, что их ум ограничен, а их единственное предназначение – служить по дому. Ты же, отец, мог бы добавить к этому: «И быть жертвами насилия».

Когда мне было десять, твой отец позволил себе унизительное замечание о моих коленях, назвав их некрасивыми. Но стыд вызвали не столько его слова, сколько его взгляд – тяжелый, пристальный, заставивший меня чувствовать себя неловко и беззащитно. И раз уж я ворошу грязное белье нашей семьи, ответь: что сделал твой ненормальный отец спустя всего несколько месяцев после смерти твоей матери? Он сблизился с Люсиль – той самой девочкой, которую они с матерью взяли на воспитание еще ребенком. Эти бесстыдные отношения с уязвимым, зависимым человеком граничат с инцестом.

Ты, отец, унаследовал от него все самое худшее. Но мы, твои дети, никогда не будем такими, как ты.

Люсиль была на тридцать лет младше Дени. Еще ребенком она переехала из приюта к приемным родителям – моим бабушке и дедушке. Ее умственная отсталость, вероятно, была следствием жестокого обращения и недостатка заботы в раннем детстве.

После смерти бабушки дедушка, не теряя времени, женился на Люсиль. Она взяла на себя все домашнее хозяйство. Ее единственными выходами в мир стали еженедельные походы в деревенскую библиотеку, чтобы сдать книги, или, например, в табачную лавку за Gauloises[15] для Дени.

Мой