Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

туфли, несколько раз сбегала в избу и обратно, потом и мать, тяжело ступая и постанывая, прошла по сенкам и, сказав: «Господи, благослови! Пресвятая Богородица, спаси и помилуй детей моих и мужа милого, и меня, рабу грешную…» — закрыла за собой дверь.

Я еще слышала, как скрипнула калитка, как сильно ойкнула, почти вскрикнула мать, села в постели, готовая ринуться на улицу, но шум проходившего поезда заглушил на время все вокруг. Когда состав прошел голоса их уже стихли, в чуланное оконце ничего не было видно, кроме большой оранжевой луны, выкатившейся из-за школьной горы… Я укрыла раскрывшуюся Нинку и улеглась, но уснуть не могла долго. Хотела представить, как мама родит парня или девку — кого Бог даст, раскаивалась, что иногда плохо ее слушала, как старалась делать хорошо, но не всегда так выходило, а бывало и совсем наоборот.

Утром мы наелись молока с хлебом и отправились в школу, а папка — на дежурство. У Галки уроки кончались раньше, она дождалась нас с Ленькой, тут же прибежала Лизка, и мы отправились в больницу. Нашли родильное отделение, но нас туда не пустили, и мама к окошку не подошла. Потом мы стояли у ворот больничной ограды, а Лизка бегала от окна к окну, затем барабанила в дверь до тех пор, пока не вышла пожилая санитарка и не спросила: «К кому?» — сходила куда-то и скоро вернулась. «Мать спит, — сказала, — идите домой», — и закрыла дверь.

До удивления много появилось дел, когда не стало дома мамы. Ольга покрикивала на нас оттого, что не высыпалась, что-то роняла, куда-то торопилась, чего-то не могла найти. Ее настроение передавалось нам: если мы носили воду из колодца, она отчего-то расплескивалась из ведер; самовар никак не разжигался; грязная посуда на кухонном столе все прибавлялась и росла горой; на полу откуда-то постоянно брался мусор; никто не хотел лезть в яму за картошкой или рубить курицам старое луковое перо напополам с крапивой. А тут Ольга еще затеяла стирку: в бане ворох грязного белья, два деревянных корыта стояли в ряд — мне и Галке. Воды нагрели, а щелок сделать забыли. Мы чуть не до драки делили «легкое» белье и перебрасывали друг дружке «тяжелое»: отцовские кальсоны, ребячьи и его брюки — канителились, одним словом. Отец в предбаннике делал топорище и время от времени заглядывал к нам, и мы тут же переставали препираться, старательно отжимали и складывали выстиранное белье. Оглядев нас, мокрых до ворота, сдержанно хвалил за усердие, помогал выливать грязную воду и предлагал, мол, если шибко устали, так отдохнули бы…

— Что сделаешь, — сокрушался он вслух, рассуждая не то с нами, не то с собой. — Семья. Одежонка пачкается, как ни остерегайся. С матерью бы только все ладно обошлось, придет домой — всем полегче станет… Ольга рамы в избе моет. Парни постели перетрясли, у коровы вон чистят…

За уроки мы теперь садились уж вечером. Вроде все эти дела были и прежде, всегда, но нам на все хватало времени, а сейчас будто вся жизнь с места стронулась. Правда, парни, за что бы ни взялись, трудились без суеты, спокойно и податливо. Над нами Ольга то смеялась, то сердилась, если плохо или медленно делаем. Конечно, она была права, потому что мы дольше препирались, чем дело делали, и иногда у нас доходило до слез, а то и до драки. А тут еще Нинка, как хвост, тянется за нами, куда бы ни пошли. Прежде-то она все больше с мамой. Сегодня вот без сахара чай пили — забыли вчера купить; парни после бани надели неглаженые рубахи: белье гладить — моя обязанность, но я же не сидела сложа руки, мысленно оправдывалась я, а Коля и Володя помалкивали; Антон сам себе выгладил рубаху и брюки, но ни за какие другие дела вовсе не брался, будто его ничего не касалось, все со своими книгами да бумагами. Пол мы с Галкой мыли и того дольше, потому что считали и делили половицы, которой докуда вымыть, а про ножки у стола да про табуретки и не вспомнили, хотя мама всегда наказывала их протирать.

Отец чинил обувь, иногда горестно покачивал головой, взглянув на нас, но не ругался; однако когда мы грязными тряпками махаться принялись и всяко обзывать друг дружку, не вытерпел, отложил ботинок с наполовину прибитой подметкой, брюки отряхнул и поднялся:

— Если путем не умеете или больно устали, дак оставьте, играть отправляйтесь… Я сам потихоньку вымою. Пошто тряпками-то махаться взялись, в глаза, чего доброго, попадете… В больницу без надобности бегаете, мать да сиделок беспокоите… Она, ежели все ладно, дак скорее поправится, когда спокойная будет… Вон какого хорошего паренечка родила, братца вашего, Васютку!

Мы от этой радостной новости прямо остолбенели. Я от стыда да от обиды на себя стою как истукан посреди избы, слизываю слезы, а они катятся и катятся, крупные, соленые — откуда и берутся?

Ленька принес охапку дров и осторожно, будто стеклянные, сложил их у шестка. Отец, присев на седуху, подрагивающими пальцами свернул цигарку, разжег ее, дым выпустил.

— Я ведь хотел, как лучше, — раздумчиво произнес он, кашлянул. — Думал, мать придет домой — у нас все чисто, прибрано. Большие ведь, понятливые, думал, а вы аркаться принялись, — опять покачал головой, погладил себя по коленам.

— Пап… Папа, прости нас, — прерывающимся шепотом, чуть слышно просипела я.

— Здорово, Елизарович! — окликнул отца проходивший мимо окон дядя Егор. — Как там Архиповна? Когда домой сулится?

— Доброго здоровья, Егор Малофеевич! — повернулся к окну отец. — В среду обещают выписать. Робята вон прибираются, мать ждут… — Отец поднялся, на меня поглядел. — Вы тут домывайте, а я во дворе чем займусь.

Большей провинности перед отцом, чем в тот раз, я за собой не помнила и сама на себя злилась и удивлялась, как могла так себя вести? И в оставшиеся до среды дни старалась и в школе, и дома. Да и Галка с Ленькой — тоже за любое дело брались наперехват. Ольга посмеивалась, отец покуривал, помалкивал.

Вечером отец ходил в огороде по межам и надергал беремя конопляника. Принес его под навес, обрубил корни, и велел парням выбить семя. Они завернули густо-зеленый сноп в чистую холщовую матрасовку и принялись по очереди хлопать по нему вальком.

Пока парни били по коноплянику, отец сидел на чурбаке, правил пилу и, прерываясь, чтоб свернуть цигарку, неторопливо и смущенно-ласково рассказывал:

— Матери глянется конопляный дух. Ночью пошевелишься — он зашеборшит, запахнет… И ни