Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

На следующий день, как случилось, наши английские спутники сломали ось своего фургона, и вся громоздкая машина с грохотом рухнула в русло ручья! Вот и работа на целый день. Тем временем наши эмигрантские товарищи продолжали свой путь, и так энергично они погоняли своих могучих волов, что, со сломанной осью и прочими бедствиями, прошла целая неделя, прежде чем мы догнали их; когда наконец мы обнаружили их однажды после полудня, тихо ползущих вдоль песчаного берега Платта. Но тем временем с нами самими произошли различные происшествия.

Было вероятно, что на этом этапе нашего путешествия Поуни попытаются нас ограбить. Поэтому мы начали нести караул по очереди, разделив ночь на три вахты и назначив по два человека на каждую. Делорье и я стояли на карауле вместе. Мы не маршировали с военной точностью взад и вперед перед палатками; наша дисциплина никоим образом не была столь строгой и жесткой. Мы закутались в одеяла и сели у огня; и Делорье, сочетая свои кулинарные функции с обязанностями часового, занялся варкой головы антилопы для нашего утреннего приема пищи. И все же мы были образцами бдительности по сравнению с некоторыми из партии; ибо обычной практикой часового было устроиться в самой удобной позе, какую он мог; положить свою винтовку на землю и, укутав нос в одеяло, размышлять о своей возлюбленной или о любом другом предмете, который ему больше нравился. Это вполне допустимо, когда находишься среди индейцев, которые обычно не заходят дальше в своей враждебности, чем ограбление путешественников их лошадей и мулов, хотя, в самом деле, сдержанность Поуней не всегда заслуживает доверия; но в определенных регионах дальше на западе, часовой должен остерегаться, как бы не подставлять своё тело свету огня, дабы какой-нибудь зоркий крадущийся стрелок не выпустил пулю или стрелу из темноты.

Среди различных историй, циркулировавших вокруг нашего лагерного костра, была довольно любопытная, рассказанная Буавером, и не неуместная здесь. Буавер охотился с несколькими спутниками на окраинах страны черноногих. Человек на карауле, хорошо зная, что ему надлежит проявить величайшую осторожность, держался вдали от света костра и сидел, внимательно наблюдая во все стороны. Наконец он заметил темную, пригнувшуюся фигуру, бесшумно пробирающуюся в круг света. Он поспешно взвел курок своей винтовки, но резкий щелчок замка уловил ухо черноногого, чьи чувства были настороже. Подняв свою стрелу, уже наложенную на тетиву, он выстрелил в направлении звука. Настолько верным был его прицел, что он пронзил ей горло несчастного часового, а затем с громким воплем отпрыгнул от лагеря.

Глядя на моего напарника по караулу, пыхтящего и раздувающего свой огонь, мне пришло в голову, что он может оказаться не самым эффективным помощником в случае неприятностей.

«Делорье, – сказал я, – ты бы убежал, если бы Поуни выстрелили в нас?»

«Ах! Oui, oui, monsieur!» – ответил он очень решительно.

Я не сомневался в факте, но был немного удивлен откровенностью признания.

В этот самый момент с прерии неподалеку донеслось самое причудливое разнообразие голосов – лай, вой, визг и скулеж – все смешанные вместе, словно там собрался целый конклав волков всех возрастов и полов. Делорье поднял глаза от своей работы с улыбкой и начал имитировать этот любопытный мешанину звуков с самым комическим совершенством. Услышав это, они повторились с удвоенной силой, музыкант, по-видимому, негодуя на успешные усилия соперника. Все они исходили из горла одного маленького волка, не крупнее спаниеля, сидящего в одиночестве на некотором расстоянии. Он принадлежал к виду, называемому прерийный волк; суровый на вид, но безобидный маленький зверь, чьей худшей склонностью является подкрадываться к лошадям и грызть сыромятные веревки, которыми они привязаны вокруг лагеря. Но по прериям бродят и другие звери, гораздо более грозные по виду и характеру. Это большие белые и серые волки, чей глубокий вой мы слышали время от времени издалека и вблизи.

Наконец я задремал и, пробудившись от сна, обнаружил Делорье крепко спящим. Возмущенный этим нарушением дисциплины, я собирался стимулировать его бдительность, ткнув его прикладом своей винтовки; но, возобладавшее сострадание, я решил дать ему поспать еще немного, а затем разбудить и преподать подходящий упрек за такую забывчивость в отношении долга. Время от времени я обходил кругом среди молчаливых лошадей, чтобы убедиться, что все в порядке. Ночь была холодной, сырой и темной, влажная трава гнулась под ледяными каплями росы. На расстоянии нескольких шагов палатки были невидимы, и ничего не было видно, кроме темных фигур лошадей, тяжело дышащих и беспокойно вздрагивающих во сне, или все еще медленно жующих траву. Далеко, за черным контуром прерии, было румяное сияние, постепенно усиливающееся, словно отблеск пожара; пока наконец широкий диск луны, кроваво-красный и сильно увеличенный испарениями, медленно поднялся над темнотой, усеянный одной или двумя маленькими тучами, и, когда свет разлился по мрачной равнине, близкий свирепый и суровый вой, казалось, приветствовал его как незваного гостя. В этом месте и в этот час было что-то внушительное и грозное; ибо я и звери были всем, что обладало сознанием на многие мили вокруг.

Прошло несколько дней, и мы приблизились к Платту. Двое мужчин верхом подъехали к нам однажды утром, и мы наблюдали за ними с тем любопытством и интересом, которые такое столкновение всегда возбуждает в одиночестве равнин. Они явно были белыми, по их манере езды, хотя, вопреки обычаю этого региона, ни один из них не нес винтовки.

«Дураки! – заметил Генри Шатийон. – Ехать так по прерии; Поуни найдут их – тогда им достанется!»

Поуни НАШЛИ их, и они очень близко подошли к тому, чтобы «достаться»; действительно, ничто не спасло их от беды, кроме приближения нашей партии. Шоу и я знали одного из них; человека по имени Тернер, которого мы видели в Уэстпорте. Он и его спутник принадлежали к партии эмигрантов, расположившейся лагерем в нескольких милях впереди, и вернулись искать заблудившихся волов, оставив свои винтовки, с характерной безрассудностью или невежеством, позади. Их небрежность чуть не стоила им дорого; ибо как раз перед тем, как мы подошли, приблизилось полдюжины индейцев, и, увидев их, по-видимому, беззащитными, один из негодяев схватил узду прекрасной лошади Тернера и приказал ему спешиться. Тернер был совершенно безоружен; но другой выхватил маленький револьвер из кармана, при виде которого Поуни отступил; и как раз тогда некоторые из наших людей появились вдали, вся компания хлестнула своих корявых лошадок и ускакала. Ничуть не испугавшись, Тернер глупо упорствовал в движении вперед.

Долго после того, как мы оставили его, и поздно тем же вечером, посреди мрачной и бесплодной прерии, мы внезапно наткнулись на большую тропу Поуней, ведущую от их деревень на Платте к их военным и охотничьим угодьям к югу. Здесь каждое лето проходит пестрая толпа; тысячи дикарей, мужчин, женщин и детей, лошадей и мулов, нагруженных своим оружием и утварью, и бесчисленное множество необузданных волкоподобных собак, которые не приобрели цивилизованного умения лаять, но воют, как их дикие сородичи с прерии.

Постоянные зимние деревни Поуней расположены на нижнем Платте, но в течение лета большая часть жителей скитается по равнинам, вероломная трусливая банда, которая тысячами актов грабежа и убийств заслужила суровую кару со стороны правительства. В прошлом году воин-Дакота совершил знаменательный подвиг в одной из этих деревень. Он подкрался к ней один в середине тёмной ночи и, взобравшись по внешней стороне одного из жилищ, имеющих форму полусферы, заглянул внутрь через круглое дымовое отверстие наверху. Тусклый свет от тлеющих углей указал ему, кто где спал, и легко спрыгнув через отверстие, он обнажил свой нож и, раздув огонь, хладнокровно выбрал своих жертв. Одну за другой он заколол и снял с них скальпы, когда внезапно проснулся и закричал ребёнок.