Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

такой премии за сонливость не могло иметь благотворного эффекта на бдительность наших часовых; ибо далеко не приятно, после езды от восхода до заката, чувствовать, как твой сон прерывается толчком приклада ружья в бок, и сонный голос ворчит тебе на ухо, что ты должен встать, чтобы дрожать и замерзать три утомительных часа в полночь.

«Бизон! Бизон!» Это был всего лишь угрюмый старый бык, бродивший по прерии в одиночестве, в мизантропическом уединении; но, возможно, за холмами было больше. Опасаясь монотонности и томности лагеря, Шоу и я оседлали лошадей, пристегнули кобуры на место и отправились с Генри Шатийоном на поиски дичи. Генри, не намереваясь принимать участие в погоне, а лишь сопровождая нас, взял с собой своё ружьё, в то время как мы оставили наши как обузу. Мы проехали миль пять или шесть и не увидели ни одного живого существа, кроме волков, змей и луговых собачек.

– Это никуда не годится, – сказал Шоу.

– Что не годится?

– Здесь нет дерева, чтобы сделать носилки для раненого; у меня есть предчувствие, что одному из нас понадобится что-то в этом роде до конца дня.

Были некоторые основания для такого опасения, ибо местность была не лучшей для скачки и становилась всё хуже по мере нашего продвижения; действительно, вскоре она стала отчаянно плохой, состоя из крутых холмов и глубоких лощин, изрезанных частыми оврагами, нелегкими для переправы. Наконец, в миле впереди мы увидели стадо быков. Некоторые разбрелись, пасясь на зеленом склоне, в то время как остальные были плотнее собраны вместе в широкой лощине внизу. Сделав круг, чтобы оставаться вне поля зрения, мы поехали к ним, пока не поднялись на холм в пределах фурлонга от них, за которым ничего не находилось, что могло бы скрыть нас от их взглядов. Мы спешились за гребнем, только что скрывшись из виду, подтянули подпруги, осмотрели пистолеты и, снова сев в седла, поехали через холм и спустились легким галопом к ним, пригнувшись близко к шеям лошадей. Мгновенно они встревожились; те, что были на холме, спустились; те, что внизу, собрались в массу, и все пришли в движение, толкая друг друга в неуклюжем галопе. Мы последовали, пришпорив лошадей до полной скорости; и когда стадо ринулось, теснясь и топча в ужасе через проход в холмах, мы были у них на пятках, почти задыхаясь от облаков пыли. Но по мере нашего приближения их тревога и скорость росли; наши лошади показывали признаки крайнего страха, яростно шарахаясь в сторону при нашем приближении и отказываясь входить в середину стада. Бизоны теперь разделились на несколько небольших групп, разбегающихся по холмам в разных направлениях, и я потерял из виду Шоу; ни один из нас не знал, куда делся другой. Старый Понтиак бежал, как безумный слон, вверх и вниз по холмам, его тяжелые копыта ударяли по прерии, как кузнечные молоты. Он проявлял любопытную смесь рвения и ужаса, напрягаясь, чтобы догнать охваченное паникой стадо, но постоянно отскакивая в испуге, когда мы приближались. Беглецы, действительно, представляли не самое привлекательное зрелище, со своими громадными размерами и весом, их лохматыми гривами и оборванными остатками прошлогодней зимней шерсти, покрывавшими их спины неровными клочьями и лоскутами и развевающимися на ветру, пока они бежали. Наконец я погнал лошадь прямо за быком, и после тщетных попыток, ударами и шпорами, поравняться с ним, я выстрелил в бизона из этой невыгодной позиции. При выстреле Понтиак так рванулся в сторону, что я снова оказался немного позади дичи. Пуля, вошедшая слишком далеко сзади, не смогла вывести быка из строя, ибо бизона нужно стрелять в определенные точки, иначе он наверняка уйдет. Стадо взбежало на холм, и я последовал в погоне. Когда Понтиак стремительно помчался вниз по другой стороне, я увидел Шоу и Генри, спускающихся по лощине справа, неторопливым галопом; а впереди бизоны как раз исчезали за гребнем следующего холма, их короткие хвосты торчком, а копыта мелькали сквозь облако пыли.

В тот момент я услышал, как Шоу и Генри кричат мне; но мускулы руки сильнее моей не смогли бы сразу остановить бешеный бег Понтиака, чья пасть была нечувствительна, как кожа. Кроме того, я ехал на нем тем утром с обыкновенным мундштуком, так как накануне, ради пользы моей другой лошади, отстегнул от уздечки мундштук с цепочкой, который обычно использовал. Более сильного и выносливого животного не ступало по прерии; но невиданное зрелище бизонов наполнило его ужасом, и на полной скорости он был почти неуправляем. Достигнув вершины гребня, я не увидел бизонов; они все исчезли среди сложного переплетения холмов и лощин. Перезарядив свои пистолеты, как мог, я поскакал дальше, пока снова не увидел их, бегущих у подножия холма, их паника несколько утихла. Старый Понтиак помчался вниз среди них, разбрасывая их вправо и влево, и затем у нас началась еще одна долгая погоня. Около дюжины быков были впереди нас, мчась по холмам, срываясь вниз по склонам с огромной силой и стремительностью, а затем с утомительным галопом взбираясь вверх. Все же Понтиак, несмотря на шпоры и удары, не хотел сближаться с ними. Один бык наконец немного отстал от остальных, и благодаря большим усилиям я погнал лошадь в шести или восьми ярдах от его бока. Его спина потемнела от пота; он тяжело дышал, а его язык болтался на фут из челюстей. Постепенно я поравнялся с ним, подгоняя Понтиака ногой и поводом ближе к его боку, затем вдруг он сделал то, что бизоны в таких обстоятельствах всегда делают; он замедлил галоп и, повернувшись к нам с выражением смешанной ярости и страдания, опустил свою огромную лохматую голову для атаки. Понтиак с фырканьем в ужасе отпрыгнул в сторону, едва не сбросив меня на землю, так как я был совершенно не готов к такому эволюции. Я в гневе поднял пистолет, чтобы ударить его по голове, но, передумав, выстрелил пулей вслед быку, который возобновил бегство, затем натянул поводья и решил присоединиться к своим спутникам. Высокое время. Дыхание тяжело вырывалось из ноздрей Понтиака, и пот катился крупными каплями по его бокам; я сам чувствовал себя так, будто вымок в теплой воде. Пообещав себе (и я сдержал обещание) отомстить при будущей возможности, я огляделся в поисках каких-либо признаков, которые показали бы мне, где я нахожусь и какой курс мне следует держать; я мог бы с таким же успехом искать ориентиры посреди океана. Сколько миль я проскакал или в каком направлении, я не имел ни малейшего понятия; и вокруг меня прерия вздымалась крутыми волнами и подъемами, без единой отличительной черты, чтобы направлять меня. У меня на шее висел маленький компас; и, не зная, что Платт в этом месте значительно отклоняется от своего восточного направления, я подумал, что, держась к северу, я непременно достигну его. Поэтому я повернул и проехал около двух часов в том направлении. Прерия изменилась по мере моего продвижения, переходя в более пологие волны, но ничего похожего на Платт не появлялось, ни малейшего признака человека; та же дикая бескрайняя ширь лежала вокруг меня по-прежнему; и, судя по всему, я был так же далек от своей цели, как и прежде. Я начал теперь считать себя в опасности заблудиться; и поэтому, осадив лошадь, призвал скудную долю умения ориентироваться в лесу, которой я обладал (если этот термин применим на прерии), чтобы выручить меня. Оглядевшись, мне пришло в голову, что бизоны могут оказаться моими лучшими проводниками. Вскоре я нашел одну из троп, проложенных ими при переходе к реке; она шла почти под прямым углом к моему курсу; но повернув голову лошади в указанном ею направлении, его более свободный шаг и настороженные уши убедили меня, что я прав.

Но тем временем моя поездка отнюдь не была уединенной. Вся поверхность страны была усеяна далеко и широко бесчисленными сотнями бизонов. Они двигались вереницами и колоннами, быки, коровы и телята, на зеленых поверхностях склонов впереди. Они разбегались по холмам справа и слева; и далеко вдали,