Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

множество странных цветов. Мне больше нечего было делать, и, собрав горсть, я сел на бизоний череп, чтобы изучить их. Хотя порождение дикой природы, их структура была хрупкой и нежной, а цвета чрезвычайно насыщенными; чисто белый, темно-синий и прозрачный малиновый. Путешественник в этой стране редко имеет досуг думать о чем-либо, кроме суровых черт пейзажа и его составляющих, или практических деталях каждого дня пути. Как и они, он и его мысли становятся жесткими и грубыми. Но теперь эти цветы внезапно пробудили ряд ассоциаций, столь же чуждых грубой сцене вокруг меня, как и они сами; и на мгновение мои мысли вернулись в Новую Англию. Толпа милых и хорошо памятных лиц возникла, живо, как сама жизнь, передо мной. «Есть хорошие вещи, – подумал я, – в дикой жизни, но что она может предложить взамен тем сильным и облагораживающим влияниям, которые могут достигать неослабленными более трех тысяч миль гор, лесов и пустынь?»

Перед восходом солнца на следующее утро наша палатка была свернута; мы запрягли наших лучших лошадей в повозку и покинули лагерь. Но сначала мы пожали руки нашим друзьям-эмигрантам, которые искренне пожелали нам безопасного путешествия, хотя некоторые другие члены отряда легко бы утешились, встреть мы по пути индейский военный отряд. Капитан и его брат стояли на вершине холма, закутанные в свои пледы, словно духи тумана, с тревогой наблюдая за табуном лошадей внизу. Мы помахали им рукой на прощание, когда уезжали с места. Капитан ответил приветствием величайшего достоинства, которое Джек попытался скопировать; но, будучи мало практикующимся в жестах вежливого общества, его попытка не была очень успешной.

Через пять минут мы достигли подножия холмов, но здесь мы остановились. Старый Гендрик был в оглоблях, и, будучи воплощением упрямого и грубого упорства, он наотрез отказался двигаться. Делорье хлестал и ругался, пока не устал, но Гендрик стоял, как скала, ворча себе под нос и косился на своего врага, пока не увидел благоприятный момент для мести, когда он ударил под оглоблю с такой хладнокровной злобой, что Делорье избежал удара лишь внезапным подскоком в воздух, на который был способен только француз. Шоу и он тогда объединили усилия и хлестали с обеих сторон сразу. Тупое животное постояло некоторое время, пока не смогло больше терпеть, и вдруг начало лягаться и брыкаться, грозя полным разрушением повозки и упряжи. Мы бросили взгляд на лагерь, который был в полной видимости. Наши спутники, воодушевленные соперничеством, уже сворачивали свои палатки и загоняли скот и лошадей.

– Выпряги лошадь, – сказал я.

Я снял седло с Понтиака и надел его на Гендрика; первый был мгновенно запряжен в повозку. «Avance donc!» – крикнул Делорье. Понтиак зашагал вверх по холму, подергивая за собой маленькую повозку, словно она была легка, как перо; и хотя, достигнув вершины, мы увидели, как фургоны наших покинутых товарищей только начинают движение, мы мало боялись, что они смогут нас догнать. Оставив тропу, мы напрямик пересекли местность и пошли кратчайшим путем, чтобы достичь основного потока Платт. Внезапно нас прервал глубокий овраг. Мы двигались вдоль его краев, пока не нашли их менее крутыми, а затем пробились сквозь него как могли. Пройдя позади песчаных оврагов, называемых «Пепельная лощина», мы остановились на короткий полденный привал у лужи дождевой воды; но вскоре возобновили наше путешествие и за несколько часов до заката спускались по оврагам и ущельям, открывавшимся вниз к Платт к западу от Пепельной лощины. Наши лошади брели по песку до пута; солнце палило, как огонь, и воздух кишел песчаными мухами и комарами.

Наконец мы достигли Платт. Проследовав вдоль нее около пяти миль, мы увидели, как раз когда солнце садилось, большой луг, усеянный сотнями голов скота, а за ними – лагерь эмигрантов. Группа из примерно дюжины человек вышла нам навстречу, взирая на нас сначала с холодными и подозрительными лицами. Увидев четверых людей, отличающихся внешностью и снаряжением от них самих, выезжающих из холмов, они приняли нас за авангард столь страшных мормонов, встречи с которыми они очень опасались. Мы раскрыли нашу истинную сущность, и тогда они приветствова нас сердечно. Они выразили большое удивление, что столь маленький отряд осмелился пересекать эту местность, хотя на самом деле такие попытки нередко предпринимаются трапперами и индейскими торговцами. Мы поехали с ними к их лагерю. Фургоны, числом около пятидесяти, с тут и там стоящей палаткой, были расположены, как обычно, по кругу; в пределах этого круга были привязаны лучшие лошади, и вся окружность светилась тусклым светом костров, показывая формы женщин и детей, толпившихся вокруг. Эта патриархальная сцена была достаточно любопытна и впечатляюща; но мы покинули это место со всей возможной поспешностью, будучи измучены назойливым любопытством мужчин, толпившихся вокруг нас. Янки-любопытство было ничто по сравнению с ихним. Они требовали наши имена, откуда мы, куда направляемся и каковы наши занятия. Последний вопрос был особенно затруднителен; поскольку путешествие в этой стране, да и вообще где-либо, из какого-либо другого мотива, кроме выгоды, было идеей, которую они не признавали. Тем не менее это были прекрасно выглядящие парни, с отпечатком откровенности, щедрости и даже учтивости, пришедшие из одного из наименее варварских приграничных округов.

Мы проехали около мили за ними и разбили лагерь. Будучи слишком малочисленными, чтобы стоять на посту без чрезмерной усталости, мы потушили наш костер, чтобы он не привлек внимания бродячих индейцев; и, привязав наших лошадей близко вокруг себя, проспали не потревоженными до утра. Три дня мы путешествовали без помех, и вечером третьего дня разбили лагерь у известного источника на Скоттс-Блафф.

Генри Шатийон и я выехали утром и, спустившись по западной стороне Блаффа, пересекали равнину за ним. Нечто, показавшееся мне вереницей бизонов, возникло в поле зрения, спускаясь с холмов в нескольких милях перед нами. Но Генри натянул поводья своей лошади и, внимательно вглядываясь через прерию более зорким и опытным глазом, вскоре обнаружил ее истинную природу. «Индейцы!» – сказал он. «Палатки Старого Дыма, я полагаю. Поехали! Давай! Вах! поднимайся, Пятьсот Долларов!» И, усердно хлеща, он помчался вперед, а я ехал рядом с ним. Вскоре на прерии, в двух милях от нас, стала видна черная точка. Она становилась все больше и больше; она приняла форму человека и лошади; и вскоре мы могли различить голого индейца, несущегося во весь опор к нам. На расстоянии фурлонга он развернул свою лошадь в широкий круг и заставил ее описать различные мистические фигуры на прерии; и Генри немедленно заставил Пятьсот Долларов проделать подобные эволюции. «Это деревня Старого Дыма, – сказал он, интерпретируя эти сигналы, – разве я не говорил?»

Когда индеец приблизился, мы остановились, чтобы подождать его, как вдруг он исчез, словно провалившись в землю. Он наткнулся на один из глубоких оврагов, которые повсюду пересекают эти прерии. В мгновение ока грубая голова его лошади показалась из-за края, и всадник со скакуном выкарабкались наружу и помчались к нам; внезапный рывок поводья остановил дико пыхтящую лошадь на полном скаку. Затем последовала необходимая формальность рукопожатия. Я забыл имя нашего гостя. Он был молодым парнем, не известным в своем народе; однако своей внешностью и снаряжением он был хорошим образцом воина-Дакота в его обычной походной одежде. Как и большинство его соплеменников, он был почти шести футов ростом; гибкий и грациозный, но крепко сложенный; и с кожей удивительно чистой и нежной. Он не был раскрашен; голова его была обнажена; и его длинные волосы были собраны в пучок сзади, к верхушке которого поперек был прикреплен, отчасти для украшения, отчасти как талисман, мистический свисток, сделанный из крыловой кости военного орла и наделенный различными магическими свойствами. От затылка спускалась линия сверкающих латунных пластинок, сужающихся от размера дублона до размера пол-дайма, громоздкое украшение, очень модное среди