Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

бледно-голубые волны на самом горизонте были усеяны бесчисленными точками. Иногда я заставал врасплох лохматых старых быков, пасущихся в одиночестве или спящих за гребнями, на которые я поднимался. Они вскакивали при моем приближении, тупо смотрели на меня сквозь свои спутанные гривы, а затем тяжело уносились галопом. Антилопы были очень многочисленны; и так как они всегда смелы, находясь по соседству с бизонами, они приближались совсем близко, чтобы посмотреть на меня, пристально вглядываясь своими большими круглыми глазами, затем внезапно отпрыгивали в сторону и легко мчались по прерии, столь же быстро, как скаковая лошадь. Жалкие, разбойничьи волки крались по лощинам и песчаным оврагам. Несколько раз я проезжал через деревни луговых собачек, которые сидели, каждая у входа в свою нору, держа лапы перед собой в умоляющей позе и отчаянно лая, энергично виляя своим маленьким хвостом с каждым писклявым криком, который издавала. Луговые собачки не разборчивы в выборе компаньонов; различные длинные, клетчатые змеи грелись на солнце посреди деревни, и степенные маленькие серые совы, с большим белым кольцом вокруг каждого глаза, сидели бок о бок с законными обитателями. Прерия кишела жизнью. Снова и снова я смотрел на заполненные склоны холмов и был уверен, что вижу всадников; и подъезжая ближе, со смесью надежды и страха, ибо индейцы были поблизости, я находил их превратившимися в группу бизонов. Не было ничего человеческого среди всего этого огромного скопления животных форм.

Когда я свернул на бизонью тропу, прерия, казалось, изменилась; лишь волк или два проскользнули мимо на расстоянии, как сознательные преступники, никогда не глядя ни вправо, ни влево. Теперь, будучи свободен от беспокойства, я мог досуга наблюдать за объектами вокруг меня; и здесь, впервые, я заметил насекомых, совершенно отличных от любых разновидностей, найденных дальше к востоку. Яркие бабочки порхали вокруг головы моей лошади; странно сформированные жуки, сверкающие металлическим блеском, ползали по растениям, которых я никогда прежде не видел; множество ящериц тоже метались, как молния, по песку.

Я отъехал на большое расстояние от реки. Мне пришлось долго ехать по бизоньей тропе, прежде чем я увидел с гребня песчаного холма бледную поверхность Платт, сверкающую среди своих пустынных долин, и слабые очертания холмов за ней, колышущиеся вдоль неба. С того места, где я стоял, ни дерева, ни куста, ни живого существа не было видно на всем протяжении выжженного солнцем ландшафта. Через полчачаса я наткнулся на след, недалеко от реки; и видя, что партия еще не прошла, я повернул на восток, чтобы встретить их, долгая размашистая рысь старого Понтиака снова уверяя меня, что я поступаю правильно. Поскольку утром, покидая лагерь, я чувствовал легкое недомогание, шесть или семь часов трудной езды чрезвычайно утомили меня. Поэтому я вскоре остановился; швырнул седло на землю и, положив на него голову и свободно привязав к руке аркан лошади, лежал, ожидая прибытия партии, размышляя тем временем о степени повреждений, полученных Понтиаком. Наконец белые покрытия фургонов показались на краю равнины. По странному совпадению, почти в тот же момент появились два всадника, спускающиеся с холмов. Это были Шоу и Генри, которые искали меня некоторое время утром, но, хорошо зная тщетность такой попытки в такой пересеченной местности, поместили себя на вершине самого высокого холма, какой смогли найти, и, привязав своих лошадей неподалёку от них, как сигнал для меня, легли и заснули. Заблудший скот был найден, как сказали нам эмигранты, около полудня. До заката мы продвинулись еще на восемь миль вперёд.

7 ИЮНЯ 1846 г. – Четверо мужчин пропали; Р., Сорель и два эмигранта. Они отправились сегодня утром за бизонами и до сих пор не появились; убиты они или заблудились, мы не можем сказать.

Я нахожу вышеприведенное в моём блокноте и хорошо помню совет, состоявшийся по этому поводу. Наш костёр был его сценой. Генри Шатийон отливал пули у огня, когда капитан приблизился с озабоченным и измученным выражением лица, верно отраженным на тяжелых чертах Джека, который следовал близко позади. Затем эмигранты стали сходиться от своих фургонов к общему центру; были сделаны различные предположения, чтобы объяснить отсутствие четверых мужчин, и один или двое из эмигрантов заявили, что когда они выезжали за скотом, они видели индейцев, выслеживающих их и ползущих, как волки, вдоль гребней холмов. В это время капитан медленно покачал головой с двойной серьезностью и торжественно заметил:

«Путешествовать по этой проклятой пустыне – серьезное дело»; мнение, с которым Джек немедленно выразил полное согласие. Генри не хотел брать на себя обязательства, высказывая какое-либо определенное мнение.

«Может, он просто слишком далеко погнался за бизоном; может, индеец убил его; может, он заблудился; я не могу сказать!»

С этим слушателям пришлось удовольствоваться; эмигранты, нисколько не встревоженные, хотя и любопытствующие узнать, что стало с их товарищами, ушли обратно к своим фургонам, а капитан задумчиво удалился в свою палатку. Шоу и я последовали его примеру.

«Это будет плохо для наших планов, – сказал он, когда мы вошли, – если эти ребята не вернутся целыми. Капитан беспомощен на прерии, как ребенок. Нам придется взять его и его брата на буксир; они будут висеть на нас, как свинец».

«Прерия – странное место, – сказал я. – Месяц назад я бы подумал, что довольно тревожное дело, если знакомый уедет утром и лишится скальпа к ночи, но здесь это кажется самой естественной вещью в мире; не то чтобы я верил, что Р. уже потерял свой».

Если человек по натуре подвержен нервным опасениям, поездка по далеким прериям окажется лучшим лекарством; ибо хотя, находясь по соседству со Скалистыми горами, он может временами оказаться в обстоятельствах некоторой опасности, я верю, что немногие дышат той безрассудной атмосферой, не становясь почти безразличными к любому злому случаю, который может постигнуть их самих или их друзей.

У Шоу была склонность к роскошным удобствам. Он расстелил свое одеяло с величайшей тщательностью на земле, убрал палки и камни, которые, как он думал, могли помешать его комфорту, приспособил свое седло в качестве подушки и устроился для ночного отдыха. В тот вечер у меня была первая вахта; поэтому, взяв ружье, я вышел из палатки. Было совершенно темно. Бодрый ветер дул с холмов, и искры от костра летели над прерией. Одним из эмигрантов, по имени Мортон, был мой спутник; и положив наши ружья на траву, мы сели вместе у огня. Мортон был кентуккийцем, крепким малым, с прекрасным умным лицом, и в своих манерах и разговоре он проявлял существенные характеристики джентльмена. Наш разговор обратился на пионеров его доблестного родного штата. Три часа нашей вахты наконец тянулись, и мы пошли будить смену.

Вахта Р. следовала за моей. Его не было; но капитан, опасаясь, как бы лагерь не остался беззащитным, вызвался стоять на его месте; поэтому я пошёл разбудить его. Не было никакой необходимости в этом, ибо капитан не спал с наступления темноты. Снаружи палатки пылал огонь, и при свете, проникавшем сквозь брезент, я увидел его и Джека лежащими на спине с широко открытыми глазами. Капитан мгновенно откликнулся на мой зов; он вскочил, схватил двуствольное ружьё и вышел из палатки, полный торжественной решимости, как будто собираясь посвятить себя всего безопасности нашего отряда. Я пошёл и лёг, не сомневаясь, что в течение следующих трёх часов наш сон будет охраняться с достаточной бдительностью.

Глава VIII

Незаметный отъезд

8 июня, в одиннадцать часов, мы достигли Южного рукава Платт у обычного брода. Лига за лигой пустынное однообразие пейзажа было почти нерушимо; холмы были усеяны маленькими пучками сморщенной травы, но между ними белый песок ослепительно сверкал на солнце; а русло реки, почти на одном уровне с равниной, было всего лишь одним большим песчаным ложем шириной около полумили. Оно