Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

руками, созерцая с холодным удовлетворением кучи мяса, которые мы швырнули на землю перед ним. Наступила темная и мрачная ночь; но солнце взошло с таким знойным и томным жаром, что капитан извинился этим от засады на старого бизона, который с глупой важностью шел по прерии к реке напиться. Вот вам и климат Платт!

Но не одна погода произвела это внезапное ослабление охотничьего рвения, которое капитан всегда выказывал. Он выезжал днем ранее, вместе с несколькими членами своей партии; но их охота не привела ни к чему иному, кроме потери одной из их лучших лошадей, серьезно раненной Сорелем во время безуспешной погони за раненым быком. Капитан, чьи представления о быстрой езде были почерпнуты из заатлантических источников, выразил крайнее изумление перед искусством Сореля, который перепрыгивал овраги и мчался на полной скорости вверх и вниз по сторонам крутых холмов, хлеща свою лошадь с безрассудством скакуна Скалистых гор. К несчастью для бедного животного, он принадлежал Р., к которому Сорель питал безграничную неприязнь. Сам капитан, казалось, тоже пытался «загнать» бизона, но хотя он был хорошим и опытным наездником, вскоре оставил эту попытку, будучи поражен и совершенно раздражен характером местности, по которой ему приходилось скакать.

В тот день ничего необычного не произошло; но на следующее утро Генри Шатийон, обозревая океаноподобную ширь, увидел у подножия отдаленных холмов нечто похожее на стадо бизонов. Он не был уверен, сказал он, но, во всяком случае, если это бизоны, это отличный шанс для скачки. Шоу и я немедленно решили испытать скорость наших лошадей.

– Ну, капитан; посмотрим, кто лучше скачет, янки или ирландец.

Но капитан сохранял серьезное и строгое выражение лица. Тем не менее он сел на свою подведенную лошадь, хотя очень медленно; и мы отправились рысью. Дичь появилась на расстоянии около трех миль. По мере нашего продвижения капитан делал различные замечания, полные сомнений и нерешительности; и в конце концов заявил, что не хочет иметь ничего общего с таким рискованным делом; уверяя, что он скакал на многих стипль-чезах в свое время, но он никогда не знал, что такое настоящая скачка, пока не оказался позади стада бизонов позавчера. – Я убежден, – сказал капитан, – что «загон» не имеет смысла[1]. Примите мой совет сейчас и не пытайтесь. Это опасно и совершенно бесполезно.

– Тогда зачем ты поехал с нами? Что ты собираешься делать?

– Я буду «скрадывать», – ответил капитан.

– Ты же не собираешься «скрадывать» со своими пистолетами, да? Мы все оставили наши ружья в фургонах.

Капитан, казалось, был ошеломлен этим предложением. В свойственной ему нерешительности, при отправлении, пистолеты, ружья, «загон» и «скрадывание» смешались в неразрешимую мешанину в его мозгу. Он проехал рысью молча между нами некоторое время; но наконец отстал и медленно повел свою лошадь обратно, чтобы присоединиться к партии. Шоу и я продолжали путь; и вот! по мере нашего продвижения, стадо бизонов превратилось в определенные кусты высокой травы, усеивавшие прерию на значительном расстоянии. При таком смехотворном окончании нашей погони мы последовали примеру нашего недавнего союзника и повернули обратно к партии. Мы ехали вдоль края глубокого оврага, когда увидели Генри и широкогрудого пони, скачущих к нам галопом.

– Вон старый Папен и Фредерик, спустились из форта Ларами! – закричал Генри, задолго до того, как подъехал.

Мы уже несколько дней ожидали этой встречи. Папен был хозяином форта Ларами. Он спустился по реке с бизоньими шкурами и бобровыми мехами, добычей прошлой зимней торговли. У меня среди багажа было письмо, которое я хотел вручить в их руки; поэтому, попросив Генри задержать лодки, если сможет, до моего возвращения, я отправился за фургонами. Они были примерно в четырех милях впереди. Через полчаса я догнал их, взял письмо, поскакал обратно по следу и, внимательно глядя, пока ехал, увидел участок сломанных, бурей побитых деревьев и двигающиеся рядом с ними какие-то маленькие черные точки, похожие на людей и лошадей. Прибыв на место, я нашел странное собрание. Лодки, числом одиннадцать, глубоко нагруженные шкурами, прижимались к берегу, чтобы избежать сноса быстрым течением. Гребцы, смуглые низкорослые мексиканцы, подняли свои тупые лица вверх, чтобы посмотреть, когда я достиг берега. Папен сидел посреди одной из лодок на брезентовом покрытии, защищавшем шкуры. Он был крепким, здоровым малым, с маленьким серым глазом, который имел особенно хитрый блеск. «Фредерик» также растянул свои долговязые пропорции рядом с хозяином, а «горцы» завершали группу; некоторые бездельничали в лодках, некоторые прогуливались на берегу; некоторые одетые в ярко раскрашенные бизоньи шкуры, подобно индейским щеголям; некоторые с волосами, пропитанными красной краской, и приклеенными к вискам; и один размалеванный киноварью на лбу и на каждой щеке. Они были смешанной расой; тем не менее французская кровь, казалось, преобладала; у некоторых, действительно, можно было увидеть черный змеиный глаз индейского метиса, и все они, по-видимому, стремились уподобиться своим диким товарищам.

Я пожал руку хозяину и передал письмо; затем лодки развернулись в потоке и уплыли. У них была причина спешить, ибо путешествие из форта Ларами уже заняло целый месяц, и река с каждым днем становилась всё мельче. Пятьдесят раз в день лодки садились на мель, действительно; те, кто плавает по Платт, неизбежно проводят половину времени на песчаных отмелях. Две из этих лодок, принадлежащие частным торговцам, впоследствии отделившись от остальных, безнадежно застряли на мелководье недалеко от деревень Поуни, и вскоре были окружены толпой жителей. Они унесли все, что считали ценным, включая большинство шкурок; и развлекались, связывая оставленных на охране мужчин и основательно хлеща их палками.

Мы разбили лагерь той ночью на берегу реки. Среди эмигрантов был переросток, лет восемнадцати, с головой такой же круглой и примерно такой же большой, как тыква, а приступы лихорадки окрасили его лицо в соответствующий цвет. На нем была старая белая шляпа, завязанная под подбородком платком; тело у него было короткое и крепкое, но ноги непропорционально и ужасающе длинные. Я заметил его на закате, взбирающимся на холм гигантскими шагами, и стоящим на вершине на фоне неба, как колоссальные щипцы. Через мгновение мы услышали его дикие крики за гребнем, и, не сомневаясь, что он в лапах индейцев или гризли, некоторые из партии схватили свои ружья и побежали на помощь. Однако его вопли оказались лишь вспышкой радостного возбуждения; он загнал двух маленьких волчат в их нору, и он стоял на коленях, разрывая землю, как собака, у входа в нору, чтобы добраться до них.

До утра он причинил более серьезное беспокойство в лагере. Настала его очередь стоять на средней вахте; но едва его подняли, как он хладнокровно устроил пару седельных сумок под фургоном, положил на них голову, закрыл глаза, открыл рот и заснул. Часовой с нашей стороны лагеря, считая, что присматривать за скотом эмигрантов не входит в его обязанности, удовольствовался наблюдением за нашими собственными лошадьми и мулами; волки, сказал он, были необычайно шумны; но все же никакой беды не ожидалось до самого восхода солнца, когда ни копыта, ни рога не было видно! Скот исчез! Пока Том мирно почивал, волки угнали его.

Тогда мы пожинали плоды драгоценного плана Р. путешествовать в компании с эмигрантами. Бросить их в беде было немыслимо, и мы считали себя обязанными ждать, пока скот не будет разыскан и, если возможно, возвращен. Но читателю, возможно, любопытно узнать, какое наказание ожидало неверного Тома. По здравому закону прерии, тот, кто засыпает на посту, приговаривается идти весь день, ведя свою лошадь в поводу, и мы много упрекали наших спутников за то, что они не применили такое наказание к нарушителю. Тем не менее, будь он в нашей партии, я не сомневаюсь, он точно так же ушел бы безнаказанным. Но эмигранты пошли дальше простого снисхождения; они постановили, что раз Том не может стоять на посту, не засыпая, он не должен стоять на посту вовсе, и с тех пор его сон был непрерывен. Установление