Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

как у Оксаны Самойловой и Джигана, не пытаются передать дух времени. Их тела несут отпечаток современности: спортивные подкаченные фигуры, привычная мимика, живое выражение глаз, форма бровей, ботокс, разглаживающий кожу, прикус, который изменяет форму лица.

Даже в кино, где фильмы о дворцовых переворотах продумываются до мельчайших деталей, а костюмеры шьют наряды по архивным эскизам, стилисты укладывают парики по правилам эпохи, а декораторы воссоздают интерьеры с точностью до сантиметра, остается ощущение реконструкции. И наш внутренний Станиславский невольно шепчет: «Не верю!» Фотосессии, реконструкции и исторические фильмы показывают: женский образ всегда создается извне – эпохой, культурой, модой, ожиданиями общества.

Если мы ощущаем искусственность исторических декораций, то как верить в идею настоящей женщины, якобы живущей внутри каждой из нас во все времена? Можно ли считать, что ее воплощали разные женщины истории – Клеопатра, Мария-Антуанетта, Одри Хепберн, Анастасия Вертинская? И почему все эти женщины в исторической памяти представлены исключительно как вечно молодые, красивые и сексуально привлекательные? Может, образ настоящей женщины – это такая же историческая декорация, как и костюмы XVIII века?

Как относиться к истории женщин – это единая линия эволюции тел или смена разных взглядов на тело, подчиненных нормам, фантазиям и страхам? Каждая эпоха развивает взгляды прошлых столетий или заново пересобирает образ мужчины и женщины? Когда-либо в истории действительно существовала настоящая женщина, которую сегодня пытаются раскрыть, или это миф?

Задача главы – дать понять, откуда растут социальные установки о женском теле. Мы проследим, как менялись идеалы от доисторических времен до XXI века, как формировался образ «правильного» женского тела и как эти конструкции до сих пор влияют на наше восприятие себя.

Историчность доисторической женщины

Кто не слышал миф о мужчине-охотнике и женщине-собирательнице? Он кажется логичным: мужчины сильнее – охотились, женщины слабее – собирали ягодки и сидели с детьми. Все будто естественно. Но важно отличать фантазии о прошлом от реальных данных.

Вот, например, девушка, которую археологии обозначили WMP6, жила почти девять тысяч лет назад на территории современного Перу[23]. Ей было 17–19 лет, когда она умерла. В ее могиле нашли каменные наконечники, ножи, скребки, охру – полный набор охотничьих инструментов. Ученые изучили ее кости и зубы – все говорит о том, что она охотилась на крупную дичь. И она не единственная. Исследования показывают: во многих культурах не было строгого гендерного разделения труда, а женщины участвовали в охоте наравне с мужчинами[24]. Такие находки обнаружены и в других местах (например, Америке и Евразии).

Почему же образ доисторической охотницы кажется нам таким неожиданным? Все дело в предвзятости подтверждения: мы легче замечаем факты, которые подтверждают наши убеждения, и игнорируем те, что им противоречат. Даже археологи бессознательно «домысливали» женщин прошлого как матерей и домохозяек. Хотя данные говорят иное: женщины участвовали в охоте, ритуалах, общественной жизни. Их тела не были «естественно пассивными» – эту пассивность придумали задним числом, под влиянием патриархальных представлений о биологии и женской природе. Так рождаются мифы о том, будто так было всегда. Образ доисторической женщины показывает, как современная идеология выдает культурные представления за естественную биологию. Так формируется миф о естественном теле, будто бы заданном биологией. На деле – это культурная конструкция, подкрепленная научными штампами. Даже ученые долго игнорировали женские захоронения с оружием, потому что они не вписывались в привычную схему. Менять такие представления сложно.

Древнегреческая женщина как «слабый мужчина»

Представьте, что вы живете в Афинах – городе философов, демократии и великих театров. Но если вы женщина, вы не можете голосовать, участвовать в публичной жизни или обучаться в академии Платона. Ваше место – дом, ваш удел – находиться в тени мужа. Брак воспринимался как экономический и социальный союз, в котором женщина переходила под контроль мужа, становясь частью его хозяйства. Быть тенью – это еще полбеды, хуже, если женское тело воспринималось как источник опасности, хаоса и даже преступлений. В мифах это особенно хорошо видно: женщина – причина бедствий.

Красноречив миф о Пандоре, женщине, созданной богами в качестве наказания людей (читайте: мужчин). Когда Прометей украл огонь у богов и подарил его людям, Зевс пришел в ярость. Месть его должна была быть изощренной. По приказу Зевса кузнец Гефест вылепил женщину из глины, смешанной с водой, – как скульптуру, только живую. Афина нарядила ее в красивые одежды, вложила в нее грацию. Остальные боги тоже добавили от себя прекрасные дары – красоту, соблазн, чарующий голос, а также лживость и коварство. Имя ей дали говорящее: Пандора – «всеми одаренная». Но главное вложил в нее Гермес: в ее грудь он поместил хитрую душу. Женщина, созданная богами, по замыслу Зевса, стала красивой ловушкой для Эпиметея, брата Прометея. Тот был не слишком умен и, несмотря на предупреждение брата – «не принимай ничего от Зевса», – поддался чарам Пандоры. Так она оказалась среди людей и пришла к Эпиметею с загадочным сосудом. Пандора открыла его, и изнутри вырвались бедствия: болезни, горе, смерть, страдания – все то, чего прежде на земле не было, вылетело наружу. Люди перестали быть беззаботными существами, и их жизнь наполнилась болью. На дне сосуда осталась только надежда. Пандора успела захлопнуть крышку – и заперла там надежду. То есть вместе с женщиной в мир пришло зло и безысходность: людям достались страдания без утешения. В этом мифе женщина – символ божественной кары, ее тело – инструмент обольщения, а душа хитра и лжива. Она красива, а потому опасна. Именно так греческая культура рассказывала о женском начале: как о теле, которое манит и которого стоит бояться.

Миф – это не просто сказка, а культурная установка. Женское тело действительно воспринималось древними греками иррациональным, непредсказуемым, подверженным циклам состояний: ведь неспроста же женское тело подвергалось менструациям, беременностям, приливам настроения. Все это противопоставлялось мужскому телу – ровному, разумному, нормальному в своем постоянстве. Мужчина – разум и порядок, а женщина – материя, телесность, нестабильность.

Аристотель, один из величайших умов древности, не обошел вниманием вопрос «что же такое женщина?». Он подтвердил предрассудки греков, но подкрепил аргументацией: женщина – это недоделанный мужчина. Логика такая: все дело в тепле. По Аристотелю, мужское семя – это активный, формообразующий принцип, а женская роль в деторождении – просто быть пассивным сосудом. Если в момент зачатия семя достаточно горячо – рождается мальчик, потому что он сам есть тепло, энергия, совершенство. А если тепла не хватило – увы, получается девочка. Аристотель был убежден: женская природа по своей сути слабее, холоднее и пассивнее мужской[25]. Поэтому мужчина создает форму, а женщина – только «жилищные условия» для будущего организма. Из такой биологии логично вытекает и социальная иерархия древнегреческого полиса: мужчина – лидер, философ, гражданин. Женщина следит за домом, детьми, хозяйством. Гален, врач и наследник аристотелевской логики, добавил аргументов в пользу такого взгляда, но с позиции анатомии: женские органы – точно такие же, как и мужские, только…