Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

вывернутые внутрь[26]. Матка – это не что иное, как внутренняя версия пениса. Почему так получилось? Опять же, вспоминаем Аристотеля: женщина – более влажное и холодное существо, мужчина – сухой и жаркий, поэтому у него все наружу, а у женщины – внутрь. Что тут непонятного? Очевидная логика древней физиологии.

Так что тело женщины в Античности рассматривалось не как равное, а объективно – по природе – несовершенное, недомужское, отсюда вся система ограничений, подчинения и запретов. Ведь если ты считаешь, что женщина – это сбившийся с идеального пути мужчина, зачем давать ей власть, образование и голос?

Конечно, не стоит считать, что все тотально думали так же. Были и другие взгляды, более мягкие, но ни один грек не нашел бы аргумент в пользу превосходства женщин над мужчинами. Учитель Аристотеля Платон писал, что души у женщин и мужчин равны, но физически женщина слабее мужчин, потому по факту они неравны. Были пифагорейские общины, куда принимали и мужчин, и женщин. Их общины, которые возникали с VI века до нашей эры, по современным меркам можно назвать довольно прогрессивными. В них принимали женщин как полноправных участников. Пифагорейцы видели тело как временное пристанище души, точнее, ее темницу, в которой душа живет в текущем цикле воплощений. И хотя они были настроены аскетично – тело нужно держать в чистоте, не потакать желаниям и страстям, – они не делали различий между мужским и женским «сосудом». Главное – это душа. Подобное представление о равенстве душ можно найти позже в учениях стоиков и неоплатоников.

Христос – первый феминист

Дочь! Вера твоя спасла тебя.

Марк 5:34

«И ты еще не знаешь, что Ева – это ты? Приговор Божий над женским полом остается в силе, пока стоит этот мир, а значит, остается в силе и вина. Ведь именно ты по наущению дьявола первой нарушила Божью заповедь, сорвав с запретного дерева плод. Именно ты соблазнила того, кого не сумел соблазнить дьявол. Ты с легкостью осквернила человека, это подобие Бога; наконец, исправление вины твоей стоило жизни Сыну Божьему. И после этого ты еще смеешь украшать свое презренное тело?»

Тертуллиан. О женском убранстве[27]

Но настоящий поворот в этом разговоре случился не в философской среде. Если бы мы с вами стали искать первого радикального и влиятельного «феминиста» Античности, им бы стал Иисус Христос. Конечно, Он сам такого слова не знал и вряд ли стал бы им пользоваться, но Его отношение к женщинам – особенно на фоне тогдашних норм – было поистине революционным. Он говорил с женщинами публично, чего не делал ни один уважающий себя раввин. Он лечил женщин, защищал их, ставил в пример – только представьте себе экстремальность поступка! – мужчинам. Именно женщинам Он впервые открылся как Мессия – самарянке у колодца[28]. Именно женщины не побоялись остаться при распятом Иисусе до самого конца, проявив верность и мужество[29]. Христос не делал различий между «чистым» и «нечистым» телом – Он прикасался к прокаженным, позволял прикоснуться к себе кровоточащей женщине, говорил, что не эти прикосновения оскверняют человека, а то, что исходит из сердца.

Его учение переворачивало привычную пирамиду: не тот велик, кто силен и правит, а тот, кто служит; не тот важен, кто рожает сыновей, а тот, кто слышит слово Божие и хранит его. Слова «Дочь! Вера твоя спасла тебя» Иисус говорит женщине, страдавшей кровотечением 12 лет. Она тайно касается Его одежды, веря, что это исцелит ее. Ее вера – личная заслуга, а не заслуга мужа или отца.

Это был настоящий телесный поворот. Если тело женщины, раньше считавшееся слабым, пассивным, нечистым, может стать носителем откровения, храмом Духа, значит, в мире что-то изменилось навсегда. По крайней мере, в начале христианской истории.

Эта радикальность учения Христа была слишком элитарной для большинства, со временем она потеряла силу. Учение подстроилось под патриархальные порядки, превратив женское тело в предмет страха и контроля. Но в самом сердце евангельской истории осталось это невероятное утверждение: женское тело – это вместилище божественного.

Во времена расцвета христианства, в Средневековье, церковь жестко контролировала женщин, ассоциируя их с Евой – той, что поддалась соблазну и увлекла за собой мужчину. Женщина становилась грешницей, источником мужского соблазна, из-за которого человечество оказалось в упадке (напоминает миф о Пандоре, правда?).

Мужчинам остается лишь контролировать это опасное тело – следить за его перемещениями (оно должно быть дома), за его внешностью (должно быть прикрытым и скромным), когда и зачем оно может быть использовано (для брака и рождения детей). Все остальное – удовольствие, красота, сексуальность, независимость – считалось подозрительным и греховным. И чем ярче тело проявляет свою живость, тем скорее оно требует «усмирения» – постом, покаянием, изоляцией, наказанием.

Тело грешницы и тело святой

Я есть не что иное, как навоз; мне следует просить Господа нашего, чтобы по моей смерти тело мое бросили в сточную канаву и оно было сожрано птицами и собаками. <…> Не этого ли я должен желать как кары за мои грехи?

Игнатий Лойола[30]

В христианской традиции тело – поле битвы между духом и плотью. Плоть стала метафорой страсти и падения. Сексуальность воспринимается как «плотское жало», отвлекающее от Бога. Женское тело в этой системе особенно уязвимо: оно может искушать, но также и преображаться – становясь телом святой.

Христианские мученицы и монахини Средневековья демонстрировали крайнюю форму борьбы с плотью. Тело для них – не только источник греха, но и инструмент искупления: «Спать на земляном полу кельи, "как истинно кающийся грешник", носить одеяние из грубой и колючей, залатанной шерстяной ткани, добавляя к ней одну или две власяницы, разъедающие плоть, подниматься ночью, дабы бичевать себя розгами или железной цепью, – вот обычные их способы преодоления телесных слабостей»[31]. Екатерина Сиенская отказывалась от пищи и довела себя до анорексии. Мария Египетская жила в пустыне, полностью отвергнув мирское. Тереза Авильская страдала от физических истязаний, видя в этом путь к мистическому единению с Богом. Аскеза превращала тело в символ святости, где физические страдания приравнивались к духовному подвигу. Боль становилась языком молитвы, а слабость – способом приблизиться к Христу.

Пока одни женщины искупали грехи через аскезу и самоистязание, других – обвиненных в распущенности, непокорности или знании – объявляли олицетворением зла. Та же плоть, которую монахини стремились усмирить, в другом контексте становилась доказательством связи с дьяволом. Если тело женщины не стремилось к святости, значит, оно служило злу.

Так формируется двойственный образ женского тела: грешная Ева – символ соблазна и падения и непорочная Мария – образ чистоты и покорности. Женщине оставалось выбрать: быть Евой или Марией. Эта бинарная модель проникла в законы, семью, медицину, искусство и мораль.

Пространства для альтернативы практически не осталось. Но в этой бинарной системе все-таки была трещина: так возник третий образ – образ ведьмы.

Ведьмовство: опасное женское знание

Я мог бы привести бесчисленное множество случаев,