Культ красоты: Как общество заставляет женщин изменять свои тела - Анастасия Торопова

в виде морщин и пигментных пятен. Каждое средство подсвечивает потенциальные проблемы, о которых вы могли и не подозревать: крем для глаз позволяет вам узнать о том, что существуют гусиные лапки (морщины), осветляющие крема от пигментации подсвечивают то, что ваша кожа неоднородная, точно у мраморной статуи. Ритуал ухода превращается в постоянный сигнал тревоги: твое тело несовершенно, оно требует контроля по всем фронтам – от кожи головы до пят, которые нужно пилинговать, увлажнять и так далее. Тело – это буквально поле боя со временем.

Символично, что декоративная косметика изначально была связана со смертью и похоронными обрядами, чтобы сымитировать жизнь на лице покойника. В тот момент, когда уходовая косметика борется с несовершенствами, декоративная косметика создает иллюзию, что их нет, и добавляет лицу то, чего в нем самом недостает. Если маска скрывает лицо, грим его трансформирует, то косметика выступает как амплификатор – усилитель красоты ваших природных данных, приводя лицо к естественной гармонии. Тушь для ресниц делает взгляд открытым, усиливая выразительность глаз; черные стрелки позволяют нарисовать глаза согласно настроению и задачам – строгие для деловых встреч, кукольные для придания инфантильности, завершить образ femme fatale, добавив ему драматичности и скрытой сексуальной силы.

Красные губы – это устойчивая мифологема жизненной силы, эротической энергии и речи. Женский рот – источник желания, слова, поцелуя. Неслучайно визажист Елена Крыгина в свое время научила российских девушек красить губы красной помадой, а вместе с этим помогла проявиться телесности уверенной, живой, готовой к яркости, но без вульгарности. Красные губы – это часть образа женщины, которая не прячется, а осознанно выбирает быть увиденной и замеченной.

Все это примеры того, как через косметику тело становится культурно изобретаемым и читаемым. У этой функции косметики древняя история. Слово «κόσμος» в древнегреческом означало «порядок», «гармония». От того же корня произошло kosmetikos – «искусство украшать», «наводить порядок». Косметика – это способ привести тело в культурный порядок. В частности, через уподобление скульптуре, в которой зафиксирована гармония, правильное соотношение частей тела, выверены пропорции, а поверхность гладкая, однородная, зафиксированная в камне.

Живое лицо, если равняется на скульптуру, всегда проигрывает. Тем не менее декоративные средства – базовые и ультрамодные – работают как инструменты скульптурирования: тональная основа, BB-кремы, консилеры выравнивают поверхность кожи, создают чистый, однородный холст; скульптор и бронзер выстраивают архитектуру лица, подчеркивают или меняют пропорции; хайлайтер задает световые акценты, усиливает иллюзию объема и свежести; румяна оживляют лицо, создают эффект здоровой энергии; тушь и подводка создают глубину и драматизм взгляда.

Если вдуматься, эта логика совершенствования неизбежно порождает тревогу: время уходит, кожа стареет, а значит, нужно действовать – немедленно. Отсюда и вера в то, что течение времени можно замедлить с помощью кремов, сывороток и процедур. И чем раньше начать, тем лучше.

Неслучайно TikTok и Instagram сегодня переполнены инфлюенсерами из поколения альфа – девочками младше 13 лет, которые уже советуют, как ухаживать за кожей, чтобы не стареть и сохранять естественную красоту[17]. Но если думать на максимальных мощностях о том, как стареет кожа, а поверх этой тревоги наложить отчаянное желание стать лучшей версией себя, то спросите себя, можно ли замедлить течение времени только с помощью косметики?

Пластическая хирургия подхватывает логично эту линию тревоги о своем теле и обещает результаты, на которые не способен ни уход, ни макияж. Разве что фотошоп.

«Я ничего в себе не меняла, я просто улучшила»

Дочь телеведущей Даны Борисовой Полина Аксенова в возрасте 17 лет перенесла несколько пластических операций, включая ринопластику, уменьшение груди с пятого до третьего размера, липоскульптурирование талии и ягодиц.

Интервью Полины Борисовой на YouTube-канале «Алёна, блин!»

Через фразу Полины «я ничего в себе не меняла, я просто улучшила» читается распространенная идея, будто вмешательство хирурга или косметолога – это улучшение того, что уже дано природой. Выражение формирует модель поведения: если «улучшение» выглядит естественно, его можно принимать без чувства вины, тревоги. Это семиотически создает культурную норму – быть улучшенной, но натуральной. Этот случай иллюстрирует более широкий культурный тренд: пластическая хирургия все чаще воспринимается и юными девушками, и взрослыми женщинами как нормальный этап взросления. Идея улучшения природных данных через хирургическое вмешательство распространяется и закрепляется через медиа, социальные сети и примеры кумиров, создавая эффект рутинности данных процедур.

Косметика скульптурирует лицо здесь и сейчас, хирургия дает «долговременный апгрейд», но обе практики подпитывают одну и ту же идею: тело всегда можно улучшить[18]. Мифологема «тело как проект совершенствования» обручена с чувством тревоги, рождающейся в зазоре между тем, как есть и как должно быть: если тело можно и нужно улучшать, любое несовершенство становится сигналом к действию. Уходовая косметика, макияж и пластические операции становятся инструментом контроля – сначала маленькие, безопасные коррекции (крем, тональная основа), потом более радикальные вмешательства (хирургия). Тревога стимулирует практику, а практика усиливает тревогу: цикл совершенствования становится ежедневным ритуалом, где тело – поле постоянного самоконтроля.

Наши желания – это желания другого

Несмотря на горы баночек и тюбиков на полках, нам постоянно кажется, что чего-то не хватает. Каждый новый крем или помада обещают сделать нас лучше, моложе, привлекательнее – и с каждым приобретением желание стать идеальной лишь усиливается. Чем больше косметики мы покупаем, чем больше процедур совершаем, тем сильнее ощущаем свои недостатки и несовершенства, словно сама косметика создает новую нехватку внутри нас. В итоге это бесконечный круг – чем больше мы пытаемся заполнить его вещами, тем ярче ощущаем пустоту и желание снова и снова искать «то самое» средство. Почему так выходит?

Этот парадокс объясняется тем, что наше чувство нехватки формируется и усиливается культурой вокруг нас.

Когда вы хотите тыквенный латте, вы правда хотите именно его? Я вас лично не знаю, но точно понимаю: это не то, что вам действительно нужно. И вы тоже никогда не узнаете, чего желаете на самом деле.

Мы привыкли считать, что, когда нам чего-то хочется, мы желаем чего-то конкретного. А что, если наши желания – это безличные потоки, энергия, мощь, которые растекаются в нас бесцельно и рассеянно?

И есть основания так полагать. Французский психоаналитик Жак Лакан произнес однажды загадочную фразу: «Наши желания – это всегда желания Другого». Что это значит? Человек хочет не то, что ему действительно нужно, а то, что считается желанным в обществе. В отличие от телесных потребностей – голода или жажды, – желания формируются через язык и культуру. Мы учимся хотеть, наблюдая, чего хотят другие. Это не плохо – так происходит социализация: мы понимаем, что ценно, а что нет. Еще Гегель заметил: человек стремится к тому, что признается ценным в обществе. Лакан добавил: мы желаем обладать тем, что Другой считает достойным желания. Поэтому мы хотим не просто вещь саму по себе, а тот статус, который она символизирует.

Язык играет ключевую роль в формировании желания – это знают даже организаторы марафонов желаний, которые никогда не читали