Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина

реализации прежних замыслов, но и следствием серьезной озабоченности событиями, происходящими на континенте. Поццо ди Борго видел, что Европа стояла перед угрозой невиданного социального взрыва. Причину он усматривал в неудачной политике Священного союза — структуры, созданной по окончании Наполеоновских войн ради сохранения и укрепления традиционных ценностей в Европе и предупреждения новых революционных потрясений. По мнению Поццо ди Борго, непоследовательная политика Священного союза извращала разумную идею сочетания конституционного либерализма с жесткой охранительной системой. Еще большую опасность, по его мнению, представляли «сомнительные» принципы английского правительства, «представляющего себе пагубную свободу смотреть на возмущение со стороны собственных удобств» и вносящего «смуту в европейскую систему»[108].

Глава 3

ПОСОЛ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ I

ПРИ КОРОЛЕ ЛУИ-ФИЛИППЕ

Июльская революция 1830 г.

Тем временем изменения произошли и на российском престоле. После смерти в Таганроге императора Александра в 1825 г. на престол вступил его брат Николай Павлович.

В день коронации Николая I 22 августа 1826 г. «за отличные и ревностные труды» Поццо ди Борго был возведен в графское достоинство, на которое 20 декабря 1828 г. ему была пожалована грамота. Девиз Поццо ди Борго — «Virtute et Consilio», «Доблестью и советом», очень точно отражает заслуги Шарля-Андре. 21 апреля 1829 г. Поццо ди Борго был произведен в генералы от инфантерии.

* * *

В подробном письме К. В. Нессельроде, написанном после смерти императора Александра, Поццо ди Борго представил отчет о положении дел во Франции и в целом в Европе, показав себя сторонником русско-французского сближения. Отмечая нестабильное внутриполитическое положение Франции, он в то же время подчеркивал: «При такой ситуации Франция, можно сказать, не представляет всей своей ценности; однако ее значение еще велико благодаря ее самобытности, реальным силам, которые могут быть в той или иной степени приведены в действие, и географическому положению». Отмечая непростые франко-английские отношения, он полагал, что Франция была заинтересована в сближении с Россией: «...Франция силою вещей вновь обратится к России. Поэтому императорскому кабинету следует отнестись к ней благожелательно и приобщить ее к своим планам для взаимной пользы, каковая является обязательным условием всякого политического союза». Этот союз, по мнению российского дипломата, являлся «единственным способом изолировать Англию и не дать ей возможности создать свои союзы на континенте»[109].

Действительно, накануне русско-турецкой войны 1828–1829 гг. наметилась тенденция к сближению двух стран (еще в апреле 1826 г. Великобритания и Россия подписали соглашение по греческому вопросу, а 6 июля 1827 г. правительство Карла X присоединилось к Лондонской конвенции).

Потепление в русско-французских отношениях в годы русско-турецкой войны способствовало возникновению плана князя Жюля Полиньяка, направленного на коренной пересмотр Венских договоров, включая и территориальные изменения в Европе. Однако о грандиозном плане Полиньяка Николай узнал после заключения Адрианопольского мирного договора, когда проект потерял свое значение; да и сам план был нереальным.

Николай Павлович поддержал готовившуюся королем Карлом Х алжирскую операцию. По словам поверенного в делах Франции в России Поля Бургоэна, император говорил ему об этом «с самым жарким сочувствием». Более того, император Николай предложил Франции помощь, а именно выразил желание предоставить сведения, содержавшиеся в русских архивах, касающиеся войны «с восточными народами». Когда Николаю, находившемуся на учениях, сообщили новость о первых успехах французской армии в Алжире, он немедля послал за Бургоэном и попросил передать Карлу Х, что он искренне рад победам французской армии[110].

Однако удачная военная операция не способствовала укреплению политического режима во Франции. Ультраправая политика Полиньяка вызывала беспокойство русского двора: император Николай опасался, что она приведет Францию к революции.

Поццо ди Борго также без всякого оптимизма оценивал внутриполитическую ситуацию во Франции. Он писал Нессельроде 21 апреля (3 мая) 1829 г.: «Здесь что ни год, то новые министры, и постоянно все начинается сначала. Я ожидаю следующего правительства с интересом, и я бы сказал, с любопытством, если бы положение не было столь серьезным»[111].

25 июля 1830 г. Карл Х издал ордонансы, нарушавшие конституционную Хартию. На следующий день они были опубликованы, а спустя день в Париже разразилась революция.

2 августа король Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, а до совершеннолетия последнего назначил Луи-Филиппа Орлеанского регентом и наместником королевства. Герцог Орлеанский немедленно сообщил Палатам об отречении короля, скрыв, однако, его условия.

7 августа 1830 г. Палата депутатов, предварительно объявив трон вакантным, предложила его Луи-Филиппу и его потомкам по мужской линии в порядке первородства. Через два дня в Бурбонском дворце состоялась церемония гражданской коронации: герцог Орлеанский принял присягу на верность конституции, подписал Хартию, после чему ему были вручены королевские регалии.

Отныне он стал именоваться Луи-Филиппом I, «королем французов».

14 августа Луи-Филипп подписал новую Хартию, являвшуюся несколько измененным вариантом Хартии 1814 г. и ознаменовавшую дальнейшую либерализацию режима, укрепление конституционного строя и переход от наследственного к выборному способу передачи государственной власти.

Характерно, что Николай I, не понаслышке знавший, что такое бунт, накануне революции 1830 г. отчетливо видел тучи, сгущавшиеся над Францией, и предупреждал своего венценосного собрата Карла Х о неминуемой катастрофе, если тот будет идти тем же путем. При получении известия о свержении Карла Х он сказал сыну, цесаревичу Александру: «Вот, сын мой, тебе урок! Ты видишь, как наказываются цари, нарушающие присягу!»[112]

Если Июльская революция не стала неожиданностью для императора Николая, то уж тем более она не явилась таковой для главы российского посольства. С поразительной точностью Поццо ди Борго предсказал последовательность событий и размах грядущих потрясений. При этом он не имел ни малейшего желания что-либо советовать легкомысленному монарху, заносящему ногу над пропастью: «Благоразумие требует не вмешиваться в эти скользкие и деликатные дела. Влияние, достигнутое таким способом, сомнительно, а ответственность бесконечна»[113].

Причины революции он усматривал прежде всего в фатальных ошибках короля и неумелых действиях правительства. Он писал 27 июля (8 августа) 1830 г. князю Христофору Андреевичу Ливену, послу России в Великобритании, заменявшему тогда вице-канцлера графа Нессельроде, находившегося в Германии: «Причины этого важного события кроются главным образом в слепом упрямстве короля, в его незнании современной Франции и в проведении политики, противоречащей идеям, нравам и интересам почти всех его граждан»[114]. Эту же позицию разделял и Нессельроде, отмечавший, что именно «слепота» Карла Х и его советников, а также совершенные ими «печальные ошибки» привели страну к «катастрофе»[115].

Аналогичное мнение Поццо ди Борго излагал в письме графу Нессельроде от 13(25) августа 1830 г.: «Карл Х с помощью иезуитов в монашеской рясе и светском обличии, а также своего рокового человека — князя Полиньяка оправдал все мои предчувствия относительно