Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина

умеренность и осторожность К. Перье, дипломат выражал уверенность, что «войны не случится в его министерство»[143]. В целом, именно Казимира Перье Поццо ди Борго выделял среди орлеанистов, положительно оценивая его деятельность, и выражал серьезные опасения относительно политического курса Франции после смерти французского министра в 1832 г. во время эпидемии холеры, пришедшей во Францию как раз из Польши. Еще во время болезни Перье Поццо ди Борго писал: «Неспособность К. Перье заниматься делами ослабит правительство. Опасаюсь, как бы власть не перешла в руки Движения; тогда начнется эпоха новой агитации и новых потрясений, к которой союзники не будут готовы»[144].

Между тем поляки не теряли надежды на помощь Франции: к французскому правительству постоянно прибывали миссии с просьбой вооруженной, финансовой и иной помощи. Министр иностранных дел О.-Ф. Себастьяни, сообщая о своих встречах с поляками Поццо ди Борго, уверял его, будто бы всякий раз заявлял им, что «король не желает вмешиваться в дела Польши, и советовал взывать к великодушию и милосердию императора»[145]. Принимая подобные объяснения, Поццо ди Борго в то же время отмечал, что легкость, с которой генерал Себастьяни соглашался на встречи с поляками, являлась «показателем интереса, который король Филипп считал себя обязанным свидетельствовать их делу»[146]. Кроме того, в разговоре с российским послом Себастьяни сделал жесткое заявление, подчеркнув, что, несмотря на то, что Польский вопрос являлся внутренним делом Российской империи, существование Польши было гарантировано решениями Венского конгресса, и, следовательно, Польский вопрос являлся частью европейского публичного права. Исходя из этого, сделал вывод Себастьяни, если Россия предпримет меры, противоречащие договорам 1815 г., «другие государства будут вправе выступить против и рассматривать действия России как нарушение установленного статус-кво». Себастьяни также выразил уверенность, что правительства Великобритании, Австрии и Пруссии будут солидарны с позицией французского кабинета[147].

Однако такие заявления французского правительства в значительной мере носили декларативный характер: оно понимало, что вооруженное вмешательство в защиту Польши чревато резкой дестабилизацией международных отношений и внутренней ситуации в самой Франции. Как отмечал Поццо ди Борго, Луи-Филипп «никогда и ни под каким предлогом не вмешается в дела Польши». По словам российского посла, французское правительство, надеясь на успех миссии Мортемара в Петербурге, не могло придерживаться иной политической линии[148].

Однако Поццо ди Борго все-таки получил инструкцию от Нессельроде. В депеше от 12(24) августа 1831 г. сообщалось, что если «пале-рояльский кабинет даст ход идее Себастьяни и на самом деле приступит к признанию Польши, то это будет расценено нашим августейшим государем как действие подлинно враждебное России и Вам в таком случае в соответствии с намерениями е. и. в-ва надлежит незамедлительно затребовать Ваши паспорта и вместе со всеми сотрудниками посольства и всеми подданными е. в-ва императора покинуть Францию»[149].

С начала сентября 1831 г. первые полосы французских газет были посвящены событиям в Польше. Когда 16 сентября парижские газеты сообщили о штурме Варшавы русскими войсками и о поражении поляков, в Париже в течение нескольких дней происходили антирусские народные манифестации, для усмирения которых потребовалось даже вмешательство войск. Невероятный взрыв антирусских настроений, театральные постановки антирусского содержания — все это стало настоящей трагедией для Поццо ди Борго — буквально на глазах рушились его надежды на русско-французское сближение, над чем он работал в течение полутора десятков лет. По его словам, «со времен свержения легитимного правительства (имеется в виду правление Карла Х. — Н. Т.), никогда еще беспорядки не были столь серьезными. Известие о взятии Варшавы оказало на французское общество, по словам Поццо ди Борго, «огромный, неисчислимый... для врагов России и общественного порядка» эффект[150].

Под окнами здания отеля, в котором располагалось русское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша! Месть!»; камнями были разбиты окна посольства. Люди из окружения Поццо ди Борго советовали ему покинуть Париж, но он решил остаться, тем самым сохранив дипломатические отношения между Францией и Россией. Ведь отъезд посла в таких условиях мог привести к разрыву отношений между двумя странами. Как отмечал политический деятель Франции тех лет Ж.-Б. Капефиг, именно «умеренности и ловкости Поццо ди Борго мы обязаны сохранению отношений между двумя государствами»[151]. Но посольский особняк Поццо все же вынужден был на время покинуть. Секретарь австрийского посольства в Париже и племянник посла граф Рудольф Аппоньи записал в дневнике, что Поццо ди Борго пил чай, когда к нему явился эмиссар префекта полиции и сообщил, что он должен покинуть посольство как можно скорее. В ответ «посол красноречиво высказался о правах человека и о своем желании выпить чашку чаю, после чего ему пришлось искать спасения у мадам Монткальм»[152].

А ведь Поццо ди Борго предупреждал обо всем этом императора Александра еще в 1814 г.! В 1832 г., то есть уже после подавления восстания, в разговоре с российским дипломатом П. К. Мей-ендорфом он вспоминал о своих разногласиях с Александром I: «Я сейчас же объяснил императору, на какой лживый путь он становится, и дал ему понять, что это решение не только было бы ошибкой, но и преступлением относительно России. Как можно было возвеличивать страну, бывшую злейшим врагом России, ту Польшу, которая была бы вечным нарывом не только для внутренних русских дел, но и для ее внешних отношений? Враги России сосредоточили бы всю свою деятельность и все свои надежды на Польше; наконец, что зло, которое должно было совершиться, стало бы непоправимым, что нельзя было нанести родине еще большего вреда, как при достижении этой цели»[153].

То есть Поццо ди Борго не был мудрым задним числом, как это порой бывает у авторов мемуаров. Все то, о чем он с горечью говорил в 1832 г., он изложил в своей «Записке» императору Александру еще в 1814 г.

А вот позиции Поццо ди Борго и императора Николая I относительно Польского вопроса были весьма близки: то, о чем предостерегал Поццо ди Борго императора Александра I в 1814 г., воочию увидел император Николай I, столкнувшись с Польским восстанием в 1830 г. О взглядах Николая мы можем судить по «Записке», составленной им, вероятно, накануне подавления восстания[154].

Сам ненавидевший поляков, Николай I был убежден: «Польша во все времена была соперником и самым безжалостным врагом России». Это проявилось, по мнению императора, уже в ходе войны 1812 г., в которой на стороне французов участвовали и поляки, движимые чувством «ненависти и мести, воодушевлявшим их во всех войнах против России».

Однако Россия, полагал Николай Павлович, вполне могла претендовать на польские земли, будучи одной из держав-победительниц. «Бог спас наше святое дело, наши армии завоевали Польшу, — писал он. — Это