Шарль-Андре Поццо ди Борго. Корсиканская тень Наполеона - Наталия Петровна Таньшина

приведет к его собственному свержению»[170]. «Луи-Филипп осознает свое положение; он понимает, что для того, чтобы сохранить занимаемое им место, нужно исключить любые опасные и серьезные испытания; именно по этой причине он противится войне и всему, что может сделать ее неизбежной», — сообщал граф[171].

Можно сказать, что Поццо ди Борго в некоторой степени оправдывал курс французского правительства на усиление вооруженных сил, воспринимая военные приготовления как меру оборонительного характера. Он отмечал: «Армия ни в коей мере не нацелена на наступательные действия... Даже войска, сосредоточенные на границе с Пиренеями[172], не собираются воевать. Следовательно, Франция не дает поводов для беспокойства; она не хочет потрясать спокойствие других держав; единственным оружием Франции является ее моральное влияние, а также пыл ее публицистов и пропагандистов»[173].

Однако именно деятельность «пропагандистов» очень беспокоила Поццо ди Борго. Несмотря на то что в области внутренней политики Луи-Филипп решительно занял очень умеренную линию, представленную на политическом небосклоне группой Сопротивления, сторонники более активного реформирования общества, группировавшиеся под знаменами группы Движения, особенно в первые годы Июльской монархии, имели весьма прочные позиции. По словам российского дипломата, король и его министры, прекрасно осознавая опасность призывов к войне и в целом революционной пропаганды, не могли им активно противодействовать, ибо эта «пропагандистская война», по мнению посла, была заложена в самих «основах Июльской революции и пагубных доктринах, которые она освящала»[174]. Как видим, Поццо ди Борго справедливо отмечал влияние на политику Луи-Филиппа такого фактора, как общественное мнение, которое король должен был учитывать по крайней мере в первые годы правления. Посол докладывал Нессельроде: «Король очень хорошо понимает опасность революционной пропаганды, особенно с тех пор, как ею занялась республиканская партия. Тем не менее, он не рискнет ее отрицать, и не будет бороться с ней во всеуслышание, дабы не оказаться в прямой оппозиции духу Июльских дней и настроениям некоторых из своих министров...»[175]

Действительно, значительные круги французского общества были настроены в пользу широкомасштабных внешнеполитических акций, призванных восстановить былое влияние и престиж Франции в Европе; французы жили в плену «наполеоновской легенды», активно поддерживавшейся самим Луи-Филиппом, превратившим ее в часть официальной идеологии Июльской монархии, и результаты этого несоответствия между национальными ожиданиями новых побед и компромиссным внешнеполитическим курсом правительства в полной мере проявятся к концу 1840-х гг.

Пока же, в начале 1830-х гг., Поццо ди Борго упрекал короля в заигрывании с оппозицией, в политической недальновидности по отношению к оппонентам. В этом отношении показателен разговор, состоявшийся между королем и дипломатом 1 января 1834 г. Дело в том, что в самый канун новогоднего праздника в проправительственной газете «Le Journal des Débats» была опубликована статья, направленная против русской политики на Ближнем Востоке. Луи-Филипп, желая сгладить негативное впечатление от этой публикации, произнес буквально следующее: «Люди, возглавляющие газету, являются богатыми и независимыми от меня и моего правительства. Хотя обычно они нас поддерживают, порой мы выступаем объектом критики...»[176] Любопытный момент: то, что так неприятно поразило Поццо ди Борго, и с его точки зрения свидетельствовало о слабости короля, мы бы могли воспринять как настоящее торжество принципа свободы прессы! (хотя в 1835 г. во Франции были приняты законы, ограничивающие деятельность печатных органов).

По мнению посла, одна из ошибок Луи-Филиппа заключалась в том, что он не прилагал серьезных усилий для укрепления своих позиций: «... король желает мира и, однако, не сопротивляется мерам, которые могут привести к войне. Слабость короля и состав его правительства не представляют никаких гарантий против событий, которые могут подвергнуть Европу опасности и поставить ее под ружье»[177].

Не только парламентская и внепарламентская оппозиция доставляла хлопоты Луи-Филиппу; часто он не мог найти общего языка с членами правительства, постоянно жалуясь графу на «амбиции и интриги его собственных министров»[178]. Поццо ди Борго писал графу Нессельроде об одной из встреч с Луи-Филиппом, состоявшейся в Зале Совета в королевском дворце Тюильри: «Рассказывая мне о сложностях, которые зачастую ему доставляют министры, король мне сказал: «Вы даже не представляете, как часто я вижу за этим столом главу оппозиции!»»[179]

Конечно, в этих словах короля присутствовала доля лукавства. Луи-Филипп был королем в высшей степени умным, активным, но властным и мелочным, стремящимся к тому, чтобы самому решать все дела. «Система короля по отношению к своему Совету может заключаться в следующем изречении: разделять, чтобы властвовать»[180], — так характеризовал политическую концепцию Луи-Филиппа Поццо ди Борго. В донесении Нессельроде от 8(20) июня 1834 г. он писал: «Луи-Филипп, опираясь на новую Францию, Францию доктринерскую, промышленную и буржуазную, придерживаясь либеральных принципов правления, введенных в практику людьми гнусными и раболепными, обладает почти безграничной властью в стране»[181].

Король, по словам Поццо ди Борго, был «единственным государственным деятелем, существовавшим во Франции»[182]. В то же время посол отмечал, что «воля короля доминирует», когда речь идет прежде всего о внешнеполитических вопросах. Когда же обсуждаются вопросы внутренней политики, «из-за слабости или, скорее, из-за недостатка знаний и основательности в суждениях, он не рискует противиться своим министрам или брать инициативу на себя, даже по самым важным вопросам...»[183]

В целом, называя Июльскую монархию «аномалией», правлением короля, стоящего «во главе республиканских учреждений», Поццо ди Борго сомневался в возможности формирования длительной и стабильной политической системы во Франции. «Надеяться, что Франция в ее нынешнем положении сможет на равных договариваться с иностранными державами, внушая им уверенность, что ее мирное развитие не будет нарушено какими-либо непредвиденными событиями, — это значит обманывать себя. Луи-Филипп лично очень слаб, чтобы можно было на него рассчитывать, а происхождение его власти не может способствовать созданию стабильного и прочного правительства», — писал он в 1832 г.[184] Эти же сомнения посол выражал спустя два года: «... природа демократических учреждений этой страны, живость и недисциплинированность умов, свобода и дозволенность обо всем говорить и обо всем писать, — все это мешает родиться духу по-настоящему монархическому.»[185].

Еще в середине 1830-х гг. Поццо ди Борго верно уловил главную ошибку, допущенную Луи-Филиппом, которая в результате будет стоить ему короны: «Нельзя не признать за Луи-Филиппом личной смелости и физической храбрости, но ему не хватает храбрости гражданской. Следствием этого является то, что он больше способен сопротивляться, нежели созидать»[186]. Да, король добился определенной политической стабильности режима, но эта стабильность стала восприниматься французами как стагнация, что привело к росту общественного недовольства в стране.

Последние годы парижской карьеры

Итак, во многом благодаря Поццо