Злато Светозара - Аисс Виал

прохрипел князь, да так, чтоб было слышно ей одной. — Отдаёшься — так вся, без остатка. Дак коли нет сомнений в выборе своём, что хоронишь свои желания ото всех? Кричи, заявляй о своих правах на счастье! Не давай попусту иным надежды!

Какая пылкость в голосе князя пробилась наружу! Обдало и Лагоду её жаром! Да Лагоде невдомёк, о чём это Спасовский?

— Ну, я жду! А иначе…

— Иначе?…

— … сомненьямЯ́предамся, но тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!

Тут хмель в голову Лагоды и ударил, лишь последние слова эхом катились в её головке: «…тогда уж не вырваться тебе из моих объятий, сладкая!».

— Не бывать этому! Пусти! Я хозяйка своей судьбы! Никто не смеет мной понукать! Я — СВЕТОЗАРА ДОЧЬ! Пропадите вы все пропадом! Сгиньте окаянные!

Откуда силы и появились! Рвётся встать княжья дочь! Голосит, протестует! Уж и не разобрать, о чём протестует.

Любша дивится, Тихон ресницами хлопает, отирая нос свой от крови ручищей богатырской.

ЗАХМЕЛЕЛА Светозара дочь!

А Гордей плечи Лагоды одной рукой придерживает, оторваться ей не даёт со своих колен, второй — подозвал жестом Любшу и, намеренно перекрикивая пьяный гомон княжны, отдаёт приказ:

— Хочешь милости для брата — увези его подобру-поздорову! К полудню нагонишь меня и остальных. Запасную лошадь с собой уводи, в стан не приводи её засим. Да скажи ЕМУ: следующая наша с ним встреча будет последней!

Любша закивал покорно головой, попятился несколько шагов, развернулся — и Тихона плечом толкать вглубь леса, бормоча ему что-то.

Пусть и слабый нагрянул рассвет в эти края, да позволил Гордею уловить взгляд прощальный Тихона — не миновать князю последней с ним встречи! Не миновать!

[1] ЛАНИТА — устар . щека.[2] ЗНОБЬ ж. диал. То же, что зноб м. «чувство холода, озноб».[3] СМЕРД , -а, м. 1. В древней Руси: крестьянин-земледелец, находившийся в феодальной зависимости.[4] Доколе, доколь — устар . здесь: пока.[5] И на молодца оплох (расплох) живёт — посл . И опытный, бывалый человек может ошибиться. Говорится в оправдание чьей-л. оплошности, промаха и т.п.[6] ОСЛО’П , а, м. устар. Жердь, длинная дубина.[7] ХУДО́Й2 , — а́я , — о́е ; худ , худа́ , ху́до ; ху́же и худе́е , ху́дший ( ху́же , ху́дший ). Разг. Плохой, дурной. Худая слава.

Глава 7 Белым днем

Глава 7 Белым днем

Пьяного речи — трезвого мысли.

Пословица

Скрылись братья из виду, лошади их поначалу недалечко зафыркали, а засим вскоре уж еле и слышно их ржание стало.

Лагода долго терпела неволю князя-жениха, затем умудрилась укусить ему предплечье, что из плена не выпускало.

Ослабил Гордеюшка невольно хватку, рассерчал и тут же решил отпустить строптивицу. «Поглядим, на что у шалой сил ещё хватит! А как свалиться вконец с ног, доставлю в стан, на обоз свалю, Скордяю доверю заштопать Спесивицу Светозаровну!»

С трудом поднялась Лагода на хворую ногу. Скрючилась от боли, огляделась. Нет братьев! Были и нету!

— Тихон… Любша… — несмело протянула дочь Светозара, собирая в кучу глаза. «Бросили, предатели!»

Гордей довольный, улыбается. «Теперь стучи ножкой, дочка княжья, не стучи, а будет всё по-моему!»

— Тихон! — загорланила вдруг Лагода из последних сил (не много их, правда, осталось — до Тихона не долетел призыв).

Гордей шагнул в её сторону, сперва хотел рукою рот зажать, не к чему братьям за неё волноваться, назад вертаться, а затем вдруг впервые увидел в глазах ОГНЕННОЙ страх — и, чёрт его дёрнул! ПОЦЕЛОВАЛ. Протяжно, с нежностью, рукою в волосах её покой выискивая.

Эх, хмель хмельной! И скольким ты не позволил сказать «НЕТ» мгновению сладострастия⁈ Пусть и самым целомудренным, самым верным слову!

Да во хмелю лишь Лагода была! ОНА поддалась предательской слабости! Гордей одновременно и ликовал маленькой победе — ответному, безумно горячему поцелую, и печалился, что княжна дарит его, будучи во власти дурман-зелья, на беду, аль на радость, на века людом славленым! Вспомнит ли она о поцелуе, как придёт в себя? Не устыдится ли своему порыву? Не упрекнёт ли обоих в испытанном блаженстве?

Отпрянул он, пусть и нехотя, первым. СВАЛИТЬСЯ ВЕДЬ С НОГ УЖЕ СЕЙЧАС! Если не от неги, так от пробивающейся боли и изрядной потери крови.

Лагода на грудь голову успела ему обронить, лишь крякнуть что-то собралась и стала сползать по телу Гордея. Милорадович ожидал исхода оного — на руки лихо подхватил и к коню понёс ношу свою ценную.

— Ну, Громушка, принимай раненого! Возражать не станешь, не возил ты ещё в сторону родимую такого благолепного[1] бойца! Ты уж полегче, дружище! Не споткнись!

С трудом водрузил он обмякшую Лагоду, бормочущую себе что-то тихо под нос. Сам примостился позади обыкновенно неугомонной и дернул вожжи:

— Тпру, славный! Неси к стану, дружок! Скоренько да споренько!

Пока путь держал Громушка с седоками к своим, Гордей не скучал, разбирал, что бормочет хмельная полусонная Лагодка:

— Ты, князь Спасовский… и умён, и пригож, и ре… речист, околдовал девок наших, а не пойду за тебя!… Не пойду и всё тут! Чужанин ты мне! И на меня во снах чары свои творишь! Ух! Бесстыдник! Безбожник! Погоди, окаянный, настигнет тебя хула Богов! Не отвертишься! Тогда я и потешусь!.. Ты зачем в батьковом лесу встретился мне? Зачем непокой учинил в голове моей? Вот и сейчас — сплю я, а ты рядом… — Лагода руку правую высоко подняла и, сама не оборачиваясь к спутнику, ощупала лицо его, — нос безупречно прямой, брови смоляные, рот чувственный… сновидение крайнее о том бает. Вот бы не умел ты наяву лобызаться[2] так сладко! Хи-хи! — слетела рука её на прежнее место. — У-у-у! Что ж ногу тянет-то так! — неуклюже попыталась наклониться к увеченной своей голени Лагода, да Гордей придержал ее. Не хватало ещё с коня свалиться обоим!

— Потерпи, Светозаровна! Потерпи, — нашептывал князюшка ей за ушком. А у самого крылья расправились за спиной: не безразличен, стало быть, он ей! Горделивая, признаться не желает даже самой себе! — Не бежала бы от «БЕССТЫДНИКА» сломя голову, беды бы не познала! Может, не так страшен чёрт, как его малюют! Присмотрись ко мне, сладкая! Не чурайся меня, красная! — продолжал шептать князь.

Притихла вдруг Лагодка.

— Даже гласом своим в плен берёшь, враль-гридень! Речь соловьиная! — встряхнула она внезапу головкой. — Да меня не проведёшь, лукавый! —