Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

«Придет, — пробормотал он, забираясь под одеяло прямо в шубе и галошах. — Любит! Придет!»

Она не пришла.

Пришла Зойка, секретарша директора. Не домой, конечно, а в цех.

Она сказала: «Михаил Михалыч зовет», — и посмотрела на него с такой кислой миной, что он покраснел. Он тогда еще не разучился краснеть. «Вы бы хоть побрились, товарищ Леонтьев, костюм почистили, к директору все же…» Ему хотелось сказать со злостью: «Подумаешь, цаца какая. Принц еще отыскался. И с небритым поговорит, если нужно…»

Они сидели на диване, совсем по-домашнему. И дверь была заперта, чтобы никто не мешал. О чем они говорили? О разном. О заводе. О плане. О работах в цехе. О политике. Новом фильме. Футболе. О многом другом. И только прощаясь, директор сказал:

— Слушай, брат, ты уж как-нибудь постарайся, а… Понимаешь, выговор тебе подписываю, а сердце кровью обливается. Не пойму, брат, что с тобой случилось. Хоть убей, не пойму. Может, надо полечиться? Или отдохнуть? Хочешь, путевку организуем?

— Верьте, Михал Михалыч, не будет этого больше, — горячо ответил он.

И не было. Целую неделю не было. А потом зашел Ведяпин и сказал:

— Куда же, думаю, орел наш пропал? Не случилось ли что, неровен час? А уж ребята без тебя тоскуют… Заходи, дорогой, не обижай!

И все началось сначала. Опять был выговор…

И, наконец, приказ, короткий, как выстрел: «Уволить за прогул».

Он не жаловался. Ему было наплевать.

6.

— Проснись, Петрович, — донесся издалека голос Антона. — С благополучным прибытием. До дому доползешь или скопытишься?

Человек в кожанке перебил:

— Жди нас послезавтра, в девятнадцать ноль-ноль, на этом углу. Не вздумай перепутать. Повтори.

7.

Появилось постоянное «дело». Леонтьев снова стал нужен. Кому нужен — его не интересовало. Кому-то нужен, и слава богу. Можно было меньше бегать на вокзалы. Ведь много ли ему нужно? Стакан водки. Соленый огурец. Кусок хлеба. Ну, колбасы еще. И все.

Вечером ездили за город. С притушенными огнями вползала машина в незнакомые деревни. Сгибаясь под тяжестью, шатаясь от усталости, перетаскивал он громыхающие листы железа в заснеженные темные дворы. Терпеливо ждал, пока за плотно прикрытыми дверями закончится торг и пачки червонцев перекочуют от покупателей в глубокие карманы кожаного пальто. После этого он получит на водку: хозяин был точен, не обманул ни разу.

Исполнительность и безропотность сделали свое дело: ему стали доверять. Когда особо лютовала зима, когда сутками высвистывал ветер и снежная заметь прятала в белую пелену дороги и тропы, он получал ответственное задание: прокатиться на поезде километров за сто и еще с десяток километров плестись пешком по завьюженному полю, чтобы с неким Пафнутьевичем или Егорычем, а то и просто с кем-нибудь «подходящим» условиться о продаже отменного кровельного железа, которое на крыше засверкает под солнцем, как голубая слюда.

Ему повысили цену. С каждой ездки он получал теперь не стакан водки, а «на пол-литра». Он был удачливый, Леонтьев. С карьерой ему всегда везло.

8.

Все шло без подвохов, один вечер был похож на другой, и всегда он кончался в замызганном буфете на каком-нибудь полустанке.

И в этот раз, пожалуй, все было бы точно так же…

Знакомый грузовик выскочил из-за угла и, круто развернувшись, затормозил. Как только Леонтьев влез в кабину, машина тронулась.

В кабине оказался только Антон. Хозяин ждал их на шоссе при выезде из города.

Стояла оттепель. Невидимое небо высеивало мелкий дождичек. Его аккуратные, прозрачные бусинки лениво скатывались по запотевшим стеклам кабины. За окном, как в тумане, медленно проплывали улочки и переулки, люди, будки, дома.

Антон, как всегда, был неразговорчив. Его мохнатые брови сошлись на переносице, словно подвели жирную черту. Похоже, он никуда не спешил. «Рано еще, — подумал Леонтьев, — время выгадывает».

— Слышь-ка, Петрович, — заговорил вдруг Антон, — интересно мне знать одну штуку. Все я вроде понимаю. А вот чего ты влип в эту кашу, не понимаю.

Леонтьев почувствовал, как внутри него что-то оборвалось и гулко застучало сердце.

— Что за каша? — спросил он.

Антон ответил не сразу. Он снял свою старую, помятую кепку, вытер ею лицо, откашлялся и сказал:

— Чего, говорю, в грязное дело полез? Ты хоть и спился, Петрович, но вроде еще не дурак. Вот и растолкуй, какого черта тебе все это нужно? Что ты с этого имеешь? Коли уж ты едешь сбывать краденое железо, значит, соображаешь, что медаль тебе за это не повесят и грамоту не дадут. Так? А что тебе дадут? Срок тебе дадут, вот что. Червонец получишь, не меньше, а по твоей, Петрович, комплекции — это все равно, что путевка на тот свет. Смотри-ка, — он повернул к Леонтьеву маленькое зеркальце над ветровым стеклом, — в гроб и то краше кладут.

Он опять замолчал. Надрывно гудел мотор. Машина, кряхтя, ползла по мокрой мостовой, позволяя обгонять себя даже пешеходам.

Наконец Антон снова заговорил:

— Для завода это железо, конечно, капля в море. А завхоз наш, завснаб, завсбыт и черт их в душу знает, кто еще, такие тыщи с этой железины огребают, что ты хоть и знатный инженер, а никогда столько и не нюхал. Я, конечно, не тыщи, но тоже кое-что с этого имею. Да не в доходе дело. Эти кровососы пронюхали, понимаешь, про меня одну штуку… Вообщем, несмышленышем был, ввязался в шайку, все, значит, накрылись, а я вылез. Вот эти и держат меня: чуть что, продать, сволочи, грозят со всеми потрохами. А я, дурак, уши развесил да слюни распустил. Не сообразил сразу, что они сами у меня в руках. Куда они сунутся без машины-то? Хватит, Петрович, решил я завязать. Хватит. Человеком хочу быть, как все. От людей чтоб не прятаться, понимаешь? Я, брат, еще ведь такое успеть могу!

Машина шла по шоссе, прижимаясь к тротуару. Последние сотни метров отделяли ее от городской черты, где кончается линия фонарей и прямая лента дороги уходит в ночь. Нетерпеливо поглядывая на часы, там их ждал «хозяин».

Резким движением Антон нажал педаль тормоза и упал грудью на руль. Мотор сразу заглох.

— Вылезай, Петрович, — тихо сказал он. — Как отцу родному говорю тебе, вылезай. Тикай отсюда поскорей, пока не поздно.

Леонтьев вздрогнул. Его охватила острая жалость к самому себе и боязнь потерять то, что он неожиданно нашел и с чем ему трудно было расстаться. «Дрейфит парень, — подумал он. — Все опять обойдется.