Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

Вагоны уже опустели, а человек в дырявом пальтишке все еще топтался на прежнем месте, подняв узенький воротник и еще глубже надвинув на лоб облезлую ушанку. От пронизывающего ледяного ветра у него слезились глаза.

Из купейного вагона вышел последний пассажир. В руках он держал два овальных коричневых чемодана, опоясанных широкими ремнями.

Жавшийся возле столба человек посмотрел на чемоданы, на модное короткое пальто их владельца, на его шапку «пирожком» и повязанный бантом мягкий шарф.

«Артист, — подумал оно. — Может, возьмет…»

Пассажир оглянулся, пожал плечами и крикнул:

— Носильщик!

Никто не откликнулся. Уже заметно поредевший людской поток равнодушно плыл мимо.

— Дожили, — громко сказал пассажир. — Носильщиков в столице не хватает.

— Вам помочь? — раздался над его ухом шепелявый голос.

Пассажир обернулся. Заискивающе глядя ему в глаза и жалко улыбаясь, какой-то оборванец протягивал руку, чтобы взять чемодан.

— Кто вы такой? — спросил пассажир, пристально разглядывая обескровленное старческое лицо с глубокими бороздками морщин, отвисающий подбородок и одиноко торчащий в беззубом рту желтый клык.

Незнакомец опустил глава и быстро ответил:

— Носильщик.

— Носильщик! — насмешливо повторил пассажир. — А номер где? Нехорошо, папаша, в ваши годы обманывать. — Он еще раз осмотрел старика с головы до ног, потом перевел глаза на свои щегольские чемоданы и решительно сказал:

— Левых не кормим.

— Ну, пожалуйста, — проговорил старик. — Я вас очень прошу. Разве вам не все равно, кто понесет. Или вы что нехорошее думаете? Так это напрасно. Я от вас ни на шаг не отойду. Сделайте милость, товарищ…

Пассажир заметил в толпе форменную фуражку и опять крикнул:

— Носильщик!

— Ради бога, товарищ, — сказал старик и заплакал. — Я дешевле снесу, чем казенный…

Подошел носильщик и, не спрашивая, привычным движением забрал чемоданы.

— Добром говорю, тикай отсюда, — сказал он старику. — Нечего тут выцыганивать. Попадешься еще раз — свистну сержанту, понял?

Начинало темнеть. Перрон опустел, и по нему свободно гулял ветер.

Старик рукавом обтер заплаканное лицо и пошел в зал ожидания отогреваться. Весь день простоял он на морозе. Один за другим к перрону подкатывали поезда, и блестящие синие вагоны выплескивали наружу сотни пассажиров. Любому из них ничего не стоило сделать его счастливым, только позволить поднести чемодан до такси, до трамвая, хоть до самого дома — куда угодно и за какую угодно плату: запрашивать он бы не стал. Но за целый день старик понадобился только одной сварливой бабе с харьковского поезда. Она выбросила на перрон шесть огромных тюков, увязанных в разноцветные одеяла, потом выкатилась сама, похожая на тюк: толстая, круглая, запрятанная в шерстяные платки. Когда она взвалила на худые плечи старика свои узлы, ему показалось, что и она сейчас усядется поверх, как на подводе.

Всю дорогу баба кричала и понукала его. Он ни разу не ответил. У стоянки такси она сунула ему в карман мелочь.

«Пятачок за место, — подумал старик, пересчитав монеты. — Ты становишься, Леонтьев, недорогой клячей». Ему захотелось выругаться, закричать, что его ограбили, унизили, оскорбили, но он только криво усмехнулся и молча ушел. «Спасибо и за это», — подумал он. И потом, без толку стоя на обледенелом перроне, он думал, что было бы не так уж плохо, если б нашлась еще одна, пусть такая же скаредная баба.

Он нащупал монеты и понял, что больше надеяться не на что, что весь его заработок зажат в кулаке. Он продрог, ему до смерти хотелось есть, а главное — вытянуться и закрыть глаза.

Все скамьи были заняты: кое-как примостившись, умаявшиеся транзитники отдыхали в ожидании поезда. Высоко над потолком, окутанная табачным дымом, тускло горела большая люстра.

Старик отыскал место на краешке скамьи и сел. У него ныла спина и дрожали руки. Сладкая дрема овладела им. Он знал, что стоит только закрыть веки, и он сразу окунется в сон. Но его все время толкали, кто-то наступил на ногу, задел чемоданом. Заснуть не удавалось.

2.

Это было на том же самом вокзале. Летом, в июле. Крымский экспресс уходил рано утром. Еще не было восьми, но уже припекало. Отражаясь в стеклах вагонов, оранжевое солнце слепило глаза.

Перрон весело гудел, особенно у седьмого вагона. Стайка смеющихся девчат в разноцветных сарафанах и ярких кофточках щебетала без умолку. Несколько парней — все, как на подбор, в очках и ковбойках — тщетно пытались сохранить солидность; их возбужденные голоса, взрывы дружного смеха разносились по всему перрону. Это друзья провожали Владимира Леонтьева, студента горного института.

Почему он был так счастлив тогда, Владимир Леонтьев? Потому ли, что необыкновенно хорошо было это солнечное тихое утро? Или потому, что впереди был месяц безмятежного отдыха, развлечений, встреч — он впервые ехал на юг, да не как-нибудь, а по путевке, которой его премировал профком «за большие успехи в научной работе». Он был молод, а чье молодое сердце останется равнодушным к этим словам, к напутствию любимого профессора: «Отдыхай, дружище, набирайся сил — ты нужен науке, ты — наша надежда…»

А, может, он еще оттого был так счастлив, что рядом была Люська, по прозвищу Лягушонок, милая, любимая Люська…

Когда до отхода поезда оставались считанные минуты, кто-то шепнул: «Что ж ты, чурбан, Люську не поцелуешь? Мы-пожалуйста — отвернемся…»

Он не стал целовать Люську. Когда поезд лязгнул буферами, вздрогнул и медленно поплыл, он подхватил ее одной рукой и под восторженный свист ребят, испуганное «ой» девчонок и негодующие крики проводницы втащил в вагон.

Они целовались и дурачились всю дорогу. И когда Люську штрафовали за безбилетный проезд, и когда переселялись в другой вагон, где нашлось два свободных места, и просто так — без повода и причины…

Когда это было? И было ли это вообще?

3.

В зале ожидания были сквозняки, и все-таки он согрелся. Понемногу отошли закоченевшие пальцы, ожили ноги, прошла тупая боль в голове. При одной мысли, что надо возвращаться на перрон, его передернуло.

— Ни за что, — сказал он вслух. — Ни за что, хватит…

В кулаке по-прежнему было зажато несколько монеток. Старик долго смотрел на них подслеповатыми глазами, потом вздохнул и безнадежно махнул рукой.

У палатки, которую ее постоянные почитатели называли шалманом, стояли двое: рослый плечистый мужчина в распахнутой кожанке на меху и молодой чубатый парень, у которого и руки, и лицо, и ватник, и сапоги были вымазаны маслом и тавотом. На обрывке газеты возле опорожненных стаканов небрежно валялись кружочки колбасы и надкусанные огурцы. Мужчина в кожанке и парень громко и быстро жевали, не