Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

молча пожала плечами. И он замолчал, дожидаясь, пока Лена сама что-нибудь скажет. Наконец, она взглянула ему прямо в глаза и тем, прежним, телефонным, голосом, спросила:

— Так что ты хотел мне сказать? Я тебя слушаю.

Но что он мог сказать, если сам толком не понимал, что с ним происходит.

— Танюша здорова?

— Спасибо, вполне.

— Ты успела покормить ее?

— Конечно.

Ну, а дальше? Что дальше?

Они пошли по чуть присыпанному песком скользкому тротуару. Шатов не знал, взять ли ему Лену под руку, хотел и боялся это сделать. Один раз он слегка поддержал ее, но она отстранилась.

Всю дорогу они кое-как вели разговор — о работе, о знакомых. Уже возле суда Лена еще раз напомнила:

— Ты ведь, кажется, хотел что-то сказать?

— Нет, нет, ничего, — грустно отозвался он.

Для рассмотрения бракоразводных дел был отведен тесный судебный зал, битком набитый людьми. В этот день здесь решалась судьба двадцати шести супружеских пар, многие из которых были вызваны на один и тот же час. Шатов и Лена пришли вовремя, но оказалось, что их очередь наступит еще не скоро.

Они нашли место в зале и стали ждать, когда их вызовут. Время тянулось убийственно медленно. Казалось, не будет конца этим исповедям, которые три женщины в судейских креслах терпеливо выслушивали, иногда задавая всем одинаковые, но, очевидно, необходимые вопросы:

Наконец председательствующая объявила:

— Слушается дело по иску Шатова к Шатовой. Стороны явились? Так, хорошо… Пройдите вперед. Ответчица, садитесь. Истец, расскажите, о чем просите суд.

Шатов ответил так же, как отвечали до него четверо «истцов»:

— Я прошу расторгнуть мой брак с Еленой Владимировной Шатовой.

— Просите расторгнуть брак, — повторила судья, следя за тем, успевает ли записывать секретарь. — Так… Почему?

Шатов услышал сзади настороженную тишину зала, почувствовал на себе десятки любопытных глаз, увидел быстро бегавшее по бумаге перо секретаря — и сразу пропало желание сказать то, что он собирался.

Он вяло проговорил:

— Нет у нас больше семьи — вот и вся причина.

— Почему нет? Расскажите, что такое случилось, — допытывалась судья, разглядывая его и Лену.

— Видите ли, это очень трудно объяснить… Я не могу сказать ни одного худого слова о Лене…

— О Шатовой, вашей жене, — поправила судья.

— Да, о Елене Владимировне Шатовой… Но жить вместе мы не можем. Я много раз просил ее изменить свое поведение: к сожалению, это не помогло.

— Подождите, истец, — перебила судья. — Ваша жена изменяла вам, что ли?

— Не-ет… — Шатов брезгливо сморщился. — Не в этом дело. Ах, ну как бы это вам объяснить?..

Ему вспомнились окурки со следами губной помады, разбросанные по разным углам их вечно неприбранной комнаты; обеды в столовках — неизменный повод для шуток сослуживцев, окрестивших его вечным студентом; черствые бутерброды с залежалой колбасой, которыми потчевала его жена перед сном, если ей удавалось быть вечером дома; незаштопанные носки и нестираные рубахи, которые он должен был брать с собой в командировки; ночные звонки, поднимавшие ее с постели только потому, что какому-то больному пришло в голову как-то по-особому застонать, а для нее этого было достаточно, чтобы забыть все на свете и лететь в любую непогодь на работу; сдержанное «занята, не могу», когда он звал ее в театр, в кино, в гости или просто на свежий воздух, которого они оба были месяцами лишены, запертые в прокуренной комнате конструкторского бюро и в пропитанной эфиром и йодом операционной… Обрывочные воспоминания в одно мгновенье пронеслись перед ним, их было очень, очень много, но разве об этом расскажешь здесь, перед судейским столом, в зале, переполненном людьми!

И он сказал, словно выполняя печальную необходимость, желая скорее выговориться и уйти:

— Понимаете, она знала только работу. А есть муж или нет — ей было все равно. Все эти годы я только и слышал: больница, больница, больница (моя жена — врач). Понимаете, я думал: родится ребенок, все пойдет по-другому. Действительно, когда у нас появилась Танюша — смотрю, жена переменилась. Дома ее стал видеть. Ну, а потом девочка подросла, отдали ее в детский сад, и все пошло по-старому.

— Одним словом, пришли к выводу, что вы — разные люди. Можно так записать? — спросила судья.

— Пожалуй, так, — подтвердил Шатов. — И потом… — он стал говорить совсем тихо. — Сейчас у меня новая семья. Мы ждем ребенка.

Судья поинтересовалась, нет ли у заседательниц вопросов к истцу, и, получив отрицательные ответы, обратилась к Лене.

— Шатова, признаете иск?

Увидев растерянность на лице «ответчицы», пояснила:

— Я спрашиваю, вы на развод согласны?

— Разумеется, — усмехнулась Лена. — Все, что здесь говорил… — Она остановилась, подыскивая нужное слово. — Все, что говорил истец, — правильно. Он в самом деле много раз предлагал мне бросить работу или переменить ее. Я не соглашалась… Не могла. Я бы засохла… Одним словом, не могла…

— Так, — подытожила судья, следя за секретарем, — значит, иск признает, на развод согласна, истец показывал правильно.

— Вы, что же, не любили его? — пожилая заседательница ласково смотрела из-под очков, ожидая ответа.

— К чему сейчас об этом говорить? — уклонилась Лена. — Разная бывает любовь…

— А как же ребенок? — опять спросила заседательница.

Лена выпрямилась и ответила уверенно:

— Он остается у меня. Я его воспитаю.

— Трудно ведь, — не спрашивая, а утверждая, сказала та же заседательница.

— Трудно, — подтвердила Лена. — Но ничего…

— Шатов и Шатова, встаньте! — с некоторой торжественностью произнесла судья и стала собирать лежавшие на столе бумаги. — Желаете ли вы помириться?

После томительной паузы ответила Лена:

— Но ведь мы не ссорились. Мы просто разошлись. По-хорошему.

— Так! — заключила судья. — Достаточно.

В совещательной комнате суд пробыл недолго. Судьи вернулись, и председательствующая зачитала решение, в котором говорилось, что по настойчивому обоюдному желанию супругов и с учетом свершившегося факта — распада их семьи — брак между Шатовыми расторгается.

…Они расстались у ближайшей автобусной остановки. Лена вскочила в первую подошедшую машину. Он успел лишь крикнуть вдогонку:

— Танюшку поцелуй! Я завтра зайду…

Шатов смотрел вслед уходящему автобусу и думал, как все чертовски просто: вот Лена — была жена, а теперь стала «никто», и он это сделал своими руками.

На смену воспоминаниям, которые проносились там, в суде, позволяя ему обрести веру в свою правоту, оправдаться перед голосом дотошной совести, пришли другие.

Они принесли пряный запах акаций, равномерный плеск ударявшей о берег волны, серебристые лунные пятна на косогоре — все краски и приметы того далекого вечера, когда Лена ответила: «Какая же из меня жена — я и чай-то заварить не умею», а Шатов горячо возразил: «А что я — без рук, и сам заварю».