Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

Старик протянул продавцу деньги и сказал:

— Водки… На все!

Продавец присвистнул:

— Наливаем по прейскуранту: пятьдесят, или сто, или там сто пятьдесят. Нет такой меры — на три гривны. Давай, я лучше колбасы взвешу, и шел бы ты, Петрович, домой спать. Смотреть на тебя тошно, прости господи…

— Налей, — сказал старик и закашлялся. — Налей, сколько можешь… — Сквозь кашель, умоляюще добавил: — Что тебе, жалко?..

— Что тебе, в самом деле, жалко? — раздался за спиной властный густой баритон. — Надо уважить отца…

Старик обернулся. Человек в кожанке уже протягивал в окошечко рубль, распоряжался привычно:

— Налей стопочку да колбаски добавь, хлебца, огурчик. Видишь, продрог папаня.

— Благодарю вас, это вы напрасно, — сказал старик.

Он хотел еще добавить, что он не нищий и ему не нужны подачки, но почувствовал во рту вяжущую липкую слюну и промолчал.

— Благодарить завтра будешь. Принимай, отец, от чистого сердца, — сказал мужчина и чокнулся с ним пустым стаканом.

И вот уже по всему телу разливается приятная теплота, светлеет голова, крепче держат ноги, в глазах загораются веселые огоньки.

— Хорошо! — сказал старик, давясь куском чайной колбасы. — Хорошо!..

— Ты ешь, папаша, ешь, не стесняйся, — улыбнулся человек в кожанке.

— Деньги… вы не думайте… я отдам…

Человек в кожанке спокойно кивнул:

— Конечно, отдашь. Сообрази-ка, хозяин, папаше еще погреться… — И протянул стакан.

— Будьте спокойны, — сказал старик, — я не задолжаю… Верну до последней копейки… Адресок только дайте…

Потом они отдыхали в полутемном углу, на скамейке с откидными сиденьями, как в кино, и курили папиросы «Беломор». Старик затягивался глубоко, с наслаждением, медленно выпуская дым. Хорошо!

Он всегда любил именно «Беломор». Когда он уезжал на фронт, Люся положила ему в мешок пачек пятьдесят «Беломора». Да, пятьдесят, не меньше… И где только она их достала? А он еще рассердился, крикнул в сердцах: «Ничего умнее не придумала?», повыкидывал почти все пачки — только три или четыре оставил, но скоро остыл и, не глядя ей в глаза, сложил все обратно. Как она смеялась тогда, Лягушонок!.. А ведь ей было невесело: муж уезжал на фронт, но она смеялась и гладила своими маленькими ладошками его небритые щеки, лоб, волосы…

Когда это было? И вообще было ли это?

Человек в кожанке откинулся на спинку, ослабил галстук, расстегнул воротник рубахи. Ему стало жарко.

— Где служишь, отец? — спросил он, отдуваясь.

— Нигде, — ответил старик. — Вот вещи кому поднесу или еще что… Как получится…

— Что так? — вежливо, словно нехотя, поинтересовался собеседник, обмахиваясь сложенной газетой.

Старик последний раз затянулся, бережно загасил скуренную до самого мундштука папиросу. Неопределенно махнул рукой, ответил:

— Да так…

— Ясно, — ответил человек в кожанке. Ясно…

Он перестал обмахиваться, застегнулся на все пуговицы и туго стянул на шее мятый, полинялый галстук. Потом опять расстегнулся, вытер пот со лба.

— Кури, не стесняйся, — сказал он и сам поднес ему спичку.

4.

Отдавать этот долг оказалось делом несложным. Надо было на следующий вечер поехать за город и помочь сгрузить с машины кровельное железо.

Перетаскивать листы железа очень неудобно. Они тяжелые, и ухватиться будет не за что. Придется нести на спине, согнувшись в три погибели. Но разве щедро отпущенные в кредит стакан водки, колбаса, огурец, хлеб, папиросы — разве все это пиршество не стоит такой маленькой услуги?

Когда стемнело, к вокзалу подкатил доверху загруженный и покрытый брезентом «ГАЗ-150». Вчерашний парень, так и не отмывший пятен тавота со своих рук и одежды, не отрываясь от баранки и чуть приспустив стекло, тихо окликнул:

— Петрович, ты здесь?

Старик хотел залезть в кузов и пристроиться под брезентовым покрывалом, но из кабины раздался строгий голос человека в кожаном пальто:

— Сюда!

Втроем они свободно уместились на широком пружинистом диване.

Парня звали Антон. На вид ему было лет двадцать, но машину он вел с такой спокойной и внушительной уверенностью, как будто прошла у него за рулем долгая-долгая жизнь. В темноте кабины, освещенное бледными огоньками приборов на щитке управления, его лицо казалось суровым и жестким.

Машина, ловко лавируя в лабиринте окраинных улочек и переулков, вырвалась на простор и, миновав поле с заснеженными котлованами, хоботами башенных кранов и коробками строящихся домов, понеслась по узкой прямой ленте шоссе. С обеих сторон вплотную подступала черная стена леса. Взвизгивая, изредка пролетали мимо встречные машины. Шел мелкий сухой снег. Казалось, перед фарами снежинки вьются особенно густо. Неповоротливый «дворник» лениво слизывал их с ветрового стекла, оставляя взамен мутную струящуюся дорожку.

В кабине было тепло и уютно. Ровно урчал мотор. Все трое молчали.

Когда впереди замелькали огоньки, человек в кожанке спросил:

— Кстати, отец, как тебя величают? Полностью…

— Леонтьев, — ответил старик. — Владимир Петрович. А вас?

— Так вот, Владимир Петрович Леонтьев, — сказал человек в кожанке, — ежели что, ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Ты голоснул на шоссе и попросил подбросить по пути. И я, значит, тоже левый пассажир, к тете в гости еду. Вы меня на повороте подобрали. Ясно?

Упавшим голосом старик спросил:

— А я к кому еду в гости?

— К любимой девушке, — не поворачивая головы, пробасил Антон и поперхнулся от смеха.

Человек в кожанке сказал недовольно:

— Заткнись, болван. Нашел время… А зачем тебе, Леонтьев, ехать в гости? Ты же нищий… Вот ты и решил побираться по деревням. Крестьяне — народ жалостливый, накормят, напоят, спать положат… Ясно?

Леонтьев чувствовал, как жгучая обида закипает в его душе и к горлу подкатывает тяжелый комок. «Я не нищий», — хотел он крикнуть этому наглому человеку, от которого пахло чесноком и мокрой кожей, ударить его, выпрыгнуть из машины, хотя бы пришлось потом добираться до дому пешком по обледенелому безлюдному шоссе.

Но тут же перед глазами возник граненый стакан, по самый краешек наполненный водкой, и рядом — кружочки колбасы, надкусанный соленый огурец.

— Побираться так побираться, сказал Леонтьев.

Машина на полной скорости пронеслась по ярко освещенному поселку и снова окунулась в темноту. Теперь по обе стороны шоссе тянулось ровное поле, перечеркнутое уходящей вдаль линией высоковольтной передачи.

Дороге не было конца. Один поселок за другим оставался позади, а машина, не сбавляя хода, мчалась все дальше и дальше.

Наконец на развилке Антон забрал руль круто вправо. Машина потащилась по просеке, прокладывая себе дорогу в рыхлом снегу и часто буксуя. Впереди маячили разрозненные огоньки.

— Ну, дед, напряги силенки, — сказал человек в кожанке, — и держи язык за зубами.

В луче фар возникла маленькая фигурка. Издали было похоже, что она танцует, размахивая руками.

— Во дает! — засмеялся Антон.

Мужик в