Суду все ясно - Аркадий Иосифович Ваксберг

Своих чувств Зина не могла, да и не хотела ни от кого скрывать. Она гордилась своей любовью. Она была переполнена ею. И когда впервые будничным утром она с полотенцем через плечо повела Шатова в ванную по длинному коридору коммунальной квартиры, ее глаза смотрели прямо и открыто, потому что лгать и фальшивить она не умела.

С тех пор, как Шатов переселился к Зине, его стали считать Зининым мужем. Но не раз приходилось ему то перехватывать удивленные взгляды соседей, не понимающих, почему он медлит с разводом, то слышать от них довольно прозрачные намеки, в которых почти неприкрыто звучали нотки осуждения.

Только однажды ему сказали об этом прямо. На кухне, среди развешанного мокрого белья, столиков и табуретов, Софья Ивановна, или тетя Соня, как ее звали в квартире, столкнувшись с ним один на один, выговорила незлобиво, но твердо:

— Я, Саша, вам скажу, что думаю, — вы на меня не обижайтесь. Зинку я как дочь люблю, да… И вас люблю, коли вы ей приглянулись. Но за одно я крепко сержусь, да… Нехорошо получается, некрасиво…

Она говорила медленно, осторожно подбирая слова, зная, что он не перебьет ее, дослушает до конца — авторитет тети Сони был непререкаем. Ей не хотелось обидеть Шатова, просто нужно было втолковать ему то, что тревожило ее и что она давно собиралась выложить, ожидая лишь подходящего случая.

— Я не ханжа, голубчик, да, не ханжа, — продолжала она, вытирая передником вспухшие от стирки руки и строго глядя ему в глаза. — Лицемерия людского не уважаю, а потому не собираюсь корить вас, что вы с Зинаидой не расписаны. Лишь бы жили душа в душу. Печать в паспорте — это, конечно, формальность. Не одна печать семью создает, любовь укрепляет. От человека жизнь зависит — не от печати, да… Но ребенок, он же не виноват, что люди росписи повыдумали. Голубчик, Зине скоро рожать. Ребенок должен иметь отца! Да, должен… А ваш ребенок, Саша, выходит, будет безотцовым. Об этом вы подумали? Что же это вы, человек серьезный, а поступаете несерьезно. И Зинка мается, вы только приглядитесь. Чего вы тянете? Ну, чего? Дело, конечно, ваше. И не обижайтесь, Саша, с меня взятки гладки, я старуха — что на уме, то и на языке…

Шатов и сам понимал, что в его отношениях с Зиной чего-то не хватает. То и дело он ловил себя да мысли, что все окружающее его — непритязательней уют Зининой комнатки, сама Зина с ее покорной нежностью, заботой и самопожертвованием — что все это недолговечно, что он только гость у Зины, пусть дорогой и желанный, но все-таки только гость.

В такие минуты он жалел себя, с удивлением замечая, что совсем не думает о Зине. Даже ни капельки не думает…

Разговор с тетей Соней словно встряхнул Шатова. До сих пор, вот уже два года, он жил только сегодняшним. Теперь он оглянулся не прошлое и задумался над будущим. Хаотический, как всегда, поток мыслей не принес ему ничего нового. Зина любит его — он знал это. Она будет любить его, несмотря ни на что, — в этом он тоже был уверен. Ребенок? Он никогда не отвернется от своего ребенка, хоть и «незаконного». Все может оставаться как было — стоит ли волноваться? Но не выходили из головы взволнованный монолог тети Сони, молчаливый укор знакомых, Зина, нечего не требующая, ни в нем не обвиняющая, счастливая уже от того, что он рядом и принадлежит ей.

Тогда-то и было подано заявление о разводе…

Телефон висел в самом конце коридора, но Шатову удалось пройти к нему, ни с кем не повстречавшись. В темноте на ощупь он набрал знакомый номер. И сразу же на другом конце провода отозвался спокойный, чуть-чуть усталый женский голос.

— Ты не спишь уже? Это я… — прошептал Шатов в трубку, прикрывая ладонью рот.

Женщина помолчала. Потом ответила так же спокойно:

— Нет, я не сплю. Слушаю тебя.

— Ну, как ты? — неуверенно спросил он, оглянувшись. — Как самочувствие?

— Спасибо, хорошее, — вежливо откликнулась женщина и опять сказала: — Я тебя слушаю.

— Есть предложение сейчас встретиться и пойти вместе. — Шатов старался впасть в ее тон, придать своему голосу непринужденность и уверенность, но это ему не удавалось.

— Зачем? — возразила женщина. — Еще рано.

— Пусть немножко позже, прошу тебя, — почти касаясь губами трубки, настойчиво повторил Шатов. — Ну, прошу тебя, слышишь?

Они договорились встретиться через час возле метро.

Зина по-прежнему лежала, закрыв локтем глаза. Она не шевельнулась на скрип отворяемой двери, не откликнулась, когда Шатов шепотом позвал ее. Только слегка вздрагивало одеяло от ее дыхания…

За окном уже совсем рассвело, и комната опять показалась Шатову приветливой и обжитой. Он постоял, не зная, что делать, как убить еле ползущее время.

Потом оделся и на цыпочках вышел, осторожно притворив дверь.

Легкий ветерок приятно холодил щеки. Одинокие снежинки падали на лицо и тут же таяли. От свежего утреннего воздуха Шатову стало веселее.

К условленному месту встречи он побрел замысловатым, совсем не кратчайшим путем и все-таки пришел слишком рано.

Ему вспомнилось, что женщина, которую он ждал, ни разу не приходила на свидание вовремя: и в ту немыслимо далекую пору ухаживания (тогда Шатов считал это забавным кокетством), и потом, став его женой, она, словно нарочно, всегда опаздывала и в оправдание имела множество самых веских, самых уважительных причин — попробуй, рассердись на нее, если она права! И Шатов не сердился.

А вот Зина всегда прибегала за несколько минут до назначенного часа и терпеливо ждала Шатова — не было случая, чтобы он пришел раньше ее. Он сам не знал, почему так получается, и никогда не оправдывался перед Зиной, она ведь все равно не обидится. И, в самом деле, она не обижалась.

Так он долго топтался на одном месте, изредка поглядывая на часы, и в голову лезли, цепляясь друг за друга, клочки воспоминаний — появлялись и исчезали…

Он все стоял один, тоскливо оглядываясь по сторонам, и вдруг заметил ее: она была совсем близко и, щурясь, скользила взглядом по прохожим.

— Ляля! — крикнул он и заторопился к ней навстречу.

— А-а… Ты уже здесь, — не то спрашивая, не то утверждая, протянула она, когда Шатов подошел. — Только, пожалуйста, без этих кличек. У меня есть настоящее имя.

— Виноват, больше не буду, — согласился он. — Это я, знаешь, по привычке. Надеюсь, мне еще можно звать тебя Леной?

Она