Прорыв - Константин Градов

Ковтун ставил перегородки.

Перегородка в ходе сообщения делается за четверть часа и выглядит нелепо: два кола, мешки, ком проволоки на палке поперёк. Против человека, который идёт ходом с гранатой, это единственное, что работает: он не может бросить за угол вслепую и не может пройти дальше не остановившись.

Мы поставили три. По девяти пунктам полагается две.

— Третью зачем? — спросил Тарабрин, записывая.

— Затем, что у стыка нет соседа.

Он записал и это.

К половине четвёртого работа встала: люди больше не держали лопату.

Тогда я развёл их по блиндажам.

Это самое трудное распоряжение из всех, какие я отдавал за войну, и трудное оно вот чем: ты уводишь сто с лишним человек с позиции, которую они взяли вчера и оплатили тридцатью тремя убитыми, и уводишь под землю, оставив наверху пустой окоп, — оттого что бумага, которой ты не имеешь права верить, обещает по этому окопу двадцать четыре ствола.

Если бумага врёт, германец войдёт в пустую позицию без единого выстрела.

Люди приняли это плохо.

Не бунтом — бунтовать в такой части некому и незачем, — а тем глухим молчанием, которое хуже спора. Солдат, взявший вчера окоп, понимает про этот окоп одно: он теперь наш. Уводить его оттуда под землю по бумаге, которую он не может прочесть, — значит просить у него доверия больше, чем даёт присяга.

Я объяснил один раз и коротко: у германца расписано двадцать четыре ствола по этой позиции, ствол на пятьдесят шагов; кто останется наверху, того не будет.

— А ежели он не станет бить по своему же окопу? — спросил кто-то из чужих.

— Тогда я вас разбужу, и мы вернёмся.

На том разговор кончился, и они пошли вниз — сперва мои, ведь мои уже привыкли, что я считаю; потом чужие, оттого что пошли мои.

Михеев спускался последним и в дверях обернулся.

— Ваше высокоблагородие, а вы?

— Я с первым блиндажом.

— Это хорошо, — сказал он и больше ничего не прибавил.

Наверху я оставил девять человек.

Три наблюдателя по всей длине, по одному у каждого поворота, и Шадрина при них старшим. Приказ был короткий: смотреть, не стрелять, при первом снаряде уходить вниз бегом, при пехоте — стрелять и кричать.

Блиндажей было четыре. Мест в них — на восемьдесят человек, если сидеть тесно.

Нас было сто восемнадцать.

Тридцать восемь человек не поместились никуда.

Их я развёл в крытую половину хода сообщения, положив в два ряда вдоль стенки, где над головой хотя бы наката один. Развёл сам, каждого, и каждому сказал, что он лежит в ненадёжном месте, поскольку мест надёжнее нет.

Сорок восемь чужих я не стал разделять и отдал им целиком третий блиндаж, самый дальний, у изгиба.

Фельдфебель их — тот, с чужой фамилией, — принял это молча и потом, когда я уже уходил, догнал меня у поворота.

— Ваше высокоблагородие. Мои-то к утру уйдут.

— Уйдут.

— А ежели не уйдут? Ежели ваш германец начнёт раньше, чем нас заберут?

— Тогда вы будете драться со мной, — сказал я. — И я вас об этом не прошу, оттого что просить не имею права.

Он подумал.

— Так вы и не просите, — сказал он. — Вы место дали. Место — это, ваше высокоблагородие, разговор.

Он козырнул и ушёл к своим.

Звали его Ефим Плотников, было ему сорок один год, и до утра он не дожил.

В четвёртом часу стало совсем тихо.

Я сидел в первом блиндаже на германской скамье, при германской свече, и держал часы открытыми. Рядом мои парни.

Люди дремали, подпирая друг друга плечами, и это была первая настоящая тишина за четверо суток.

Хайнрих сидел в углу и не спал.

В четверть пятого он выпрямился и сказал мне что-то, показав на потолок.

Тарабрин перевёл по одному слову из трёх:

— Говорит: скоро.

— Откуда знает?

Хайнрих понял вопрос без перевода. Он показал на свои уши, потом развёл ладони и свёл — тот же жест, каким вчера показывал орудия.

— Тихо стало, — перевёл Тарабрин. — Совсем тихо. Говорит, у них перед этим всегда тихо.

Я закрыл часы.

* * *

Первый снаряд пришёл в двадцать три минуты пятого.

Он лёг у изгиба.

Второй — через шесть секунд, ближе.

Третий накрыл ход.

Дальше считать стало нечем.

Земля пошла вверх и вниз. Свеча погасла сразу. В темноте свистело, сыпалось, било по накату сверху — не отдельными ударами, а как град по крыше.

Блиндаж дышал.

Пыль. В горле пыль. Дышать через рукав.

Кто-то полез к выходу. Его свалили и держали.

Тряхнуло так, что скамья ушла из-под меня.

Я сел на пол.

По накату наверху ходило что-то тяжёлое и ровное. Через два наката слышно, как земля осыпается в третий.

Считать я всё-таки начал. Не снаряды — минуты. Минуты давались.

Пять. Восемь.

На двенадцатой рвануло так, что заложило уши всем.

Это был второй блиндаж.

Прямое попадание, шестидюймовым, в угол наката.

Там сидели двадцать два человека.

Я узнал об этом через сорок минут, а тогда только понял по звуку, что где-то рядом кончился воздух.

Двадцать. Двадцать пять.

Земля перестала ходить в пять часов ровно.

Тридцать семь минут.

Двадцать четыре ствола, тридцать семь минут, по своей же вчерашней позиции.

Я поднялся к выходу и стал считать заново — уже не минуты, а до десяти.

* * *

Германец пошёл через одиннадцать минут после переноса.

На минуту позже, чем было написано в его собственной бумаге, и эта минута решила всё.

Одиннадцать минут — это очень мало и очень много.

Мало: за одиннадцать минут человек, просидевший тридцать семь минут под двадцатью четырьмя стволами, только начинает слышать.

Много: эти одиннадцать минут мы расписали накануне по головам.

Первыми наверх пошли тридцать восемь из крытой половины — те, кто и так лежал почти наверху. Их подняли на второй минуте, и они заняли фронт.

На третьей вышли номера с машинами. Зотов свою собирал внизу и вынес собранной; трофейную выносили втроём — она тяжелее, и короб с лентой цепляется за всё.

На пятой пошли остальные — по одному, по лестнице в восемь ступеней, а лестница узкая, и сто человек по ней выходят не быстрее, чем выходят.

На седьмой Ковтун доложил, что вторая перегородка цела, а первую снесло.

На