Прорыв - Константин Градов

Двадцать два человека во втором блиндаже погибли оттого, что угол наката не выдержал прямого попадания шестидюймового. Мы знали, что может не выдержать, и другого места у нас не было.

Я сидел на бруствере и записывал это в свою книжку сам: Тарабрин в тот час перевязывал.

Когда он освободился, мы сделали то, чего до сих пор не делали ни разу, — прошли по девяти пунктам подряд и против каждого поставили, сработал он нынче или нет.

Тарабрин читал вслух по своей книжке, я отвечал, он записывал.

Первый — связки и назначенные старшие. Сработал: в темноте, при выходе из блиндажей, ни одна связка не рассыпалась.

Второй — места сбора и условия. Сработал наполовину: место у изгиба назначили, а условие «при завале хода собираться у второго поворота» не назначили вовсе, и потому одиннадцать человек в бомбардировку легли туда, куда пришлось.

Третий — немедленно закреплять взятое. Сработал, и он один спас позицию: если бы мы вчера не крыли ход и не ставили перегородок, гренадерская партия прошла бы всю первую линию насквозь.

Четвёртый — передача команды запасному старшему. Сработал: Плотникова убили в пятую минуту, а его люди дрались ещё двадцать.

Пятый — ни одного слова без предмета. Сработал.

Шестой — две цепи подноски с разных направлений. Не проверялся: подносить было нечего и некуда, бой шёл на одном месте.

Седьмой — носимый запас двенадцать гранат. Сработал, и это тот пункт, за который в марте заплатил Белецкий: у Лапина оказалось при себе четыре, когда его напарника убило, и он смог бросить все четыре подряд.

Восьмой — ящик двадцать четыре делить на двенадцать и двенадцать. Сработал.

Девятый — всякое время учебного городка множить на два. Сработал: восемь ступеней вверх сто человек проходят не за три минуты, а за шесть, и мы считали по шести.

Тарабрин дописал и отвёл карандаш.

— Восемь из девяти, ваше высокоблагородие.

— Семь. Второй считай за половину.

Он поправил.

— А десятый писать? — спросил он. — Тот, вчерашний, про пятнадцать шагов.

— Пиши десятым. И одиннадцатым припиши: перед бомбардировкой уводить людей вниз, а наверху оставлять по одному наблюдателю на поворот.

— Так это ж мы нынче и делали.

— Нынче мы делали по чужой бумаге, — сказал я. — А теперь будет по своей.

Числа выходили простые.

Сто восемнадцать человек ушли под землю по чужой бумаге. Восемьдесят из них вернулись наверх живыми и вышли на позицию за одиннадцать минут до пехоты.

Если бы я оставил их в окопе, наверху их накрыло бы всех.

Если бы бумага соврала, мы отдали бы пустую позицию.

Оба раза я поставил на лист, приколотый четырьмя гвоздиками к чужой стене, и оба раза лист не подвёл.

Это не мужество и не расчёт. Это то, что бывает, когда единственное, чем ты располагаешь, — чужой порядок, а свой ещё не написан.

Второй блиндаж раскапывали до вечера.

Взялись за него сразу, как отбили, — и первые полчаса копали втрое быстрее, чем потом: первые полчаса ещё был смысл.

Работали посменно, по восемь человек, сменяясь через четверть часа: дольше на такой работе человек не выдерживает — не руками, головой.

Вход завалило целиком. Пошли сверху, через накат.

Верхний ряд брёвен сняли к полудню. Средний оказался вдавлен внутрь, и когда его подняли, стало ясно, что дальше копать незачем: угол блиндажа сложился, и всё, что было под ним, приняло на себя третий ряд и землю над ним.

Ковтун вылез первым, сел на край и вытер руки о штаны.

— Не надо туда, ваше высокоблагородие, — сказал он. — Там не откапывать. Там доставать.

Доставали до темноты.

Достали девятнадцать. Троих не нашли вовсе и не найдут: их искать надо было бы вторые сутки, а вторых суток нам никто не дал.

Хоронили ночью, в старой воронке за поворотом: копать новую было нечем и некому.

Фамилии Михеев записал все двадцать две. Против трёх поставил помету, что тела не вынуты.

Пока их укладывали, я считал брёвна вдавленного наката и думал одну мысль, которую здесь и записываю, потому что она относится к делу, а не ко мне.

Три наката у нас считались защитой от трёхдюймового. Прямого попадания шестидюймового второй блиндаж не выдержал; остальные три в ту ночь устояли.

Германец, расписывая двадцать четыре ствола по своей же первой линии, знал это лучше меня. Он знал, что тот, кто её займёт, полезет ночевать в его блиндажи, — и что прямое попадание назначенного калибра может сложить их вместе с людьми.

Мы просидели тридцать семь минут в его расчёте.

Восемьдесят человек вышли живыми: он бил по площади и попал один раз из многих.

Двадцать два не вышли: этот один раз пришёлся в них.

Никакого порядка, который отменяет прямое попадание, нет и не будет; и в книжку я в тот вечер записал не пункт, а голое число: из четырёх блиндажей выдержали три.

Раненых вынести было некуда.

До ближайшего перевязочного две версты по открытому, а открытое просматривается с германской второй полосы во всю длину. Носилки на таком поле видны далеко; после первого же сообщения наблюдателя по дороге могли ударить.

Тяжёлых мы снесли в первый блиндаж, положили на германские нары и стали ждать темноты. Фельдшер работал при двух свечах и к полудню кончил спирт.

Двое из девяти тяжёлых до темноты не дожили.

Хайнрих просидел бомбардировку в углу первого блиндажа, зажав уши ладонями.

Когда всё кончилось и мы полезли наверх, он остался внизу и был там, когда я вернулся, — сидел на том же месте и смотрел в стену.

По этой позиции били его собственные орудия, по расписанию, которое он же и переписывал набело в своей конторе при мельнице.

Я велел его накормить и оставить в покое.

К девяти часам пришли забирать чужих.

Пришёл поручик из штаба соседнего полка, с двумя писарями и с бумагой, и спросил, где люди такой-то части.

Я показал ему список Михеева. В списке было сорок восемь фамилий, и против девятнадцати из них уже стояли пометки.

Поручик прочёл, посмотрел на меня и ничего не сказал про то, почему чужие люди ночью дрались на моём стыке. Он спросил только, могу ли я подтвердить обстоятельства письменно.

Я подтвердил в тот же час, в двух экземплярах: первый в его полк, второй в корпус, — и написал там про фельдфебеля Ефима Плотникова