Прорыв - Константин Градов

Дорога шла низом, вдоль старого хода, потом поднималась на открытое, и вот на этом открытом месте, длиной шагов в триста, все восемь человек, шедшие при повозках, замолчали разом и молчали, покуда не спустились.

Так молчат не от страха, а от той въевшейся привычки, по которой человек на войне узнаёт опасное место телом раньше, чем головой, — и по этой привычке я после и выбирал, где ставить людей, чаще, чем по биноклю.

За открытым пошли поля, не тронутые войной, потому что война обошла их стороной, и в темноте пахло не гарью, а ночной травой и водой из канавы, и это было так не к месту и так хорошо, что двое раненых в первой двуколке заговорили о доме.

Этап стоял в трёх верстах, у разбитой корчмы, где сходились две дороги.

Там было светло от костров под котлами, там кричали, там пахло карболкой и мокрым сеном, и там стояли повозки — не наши четыре, а десятки, потому что сюда везли со всего участка прорыва.

В ту ночь весь порядок держался на одном человеке: том, кто стоял у въезда и говорил, куда сворачивать.

В ту ночь у въезда стоял санитар с фонарём, немолодой, охрипший, и он говорил четыре слова, повторяя их без конца: «В голову — направо», «В живот — прямо», и по этим четырём словам разбиралась вся дорога, потому что дальше, под навесами, работали уже не с телегами, а с людьми.

Наши четыре двуколки простояли в очереди двадцать минут, и за эти двадцать минут мимо прошло семь чужих, и одна из них шла порожняком обратно, а на ней сидел возница и вёз обратно то, что не понадобилось, — свёрнутые носилки и пустое ведро.

Я сдал своих врачу под навесом и стал ждать расписки.

Вера Андреевна вышла из-под навеса с ведром и увидела меня раньше, чем я её.

Она была в фартуке поверх платья, рукава подвёрнуты выше локтя, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека на четвёртые сутки работы: спокойное и стёртое.

— Вы, — выговорила она.

— Я.

— Целы.

— Цел покуда.

Она поставила ведро.

Мы стояли у колеса повозки, а писарь уже нёс из-под навеса расписку; когда он вернётся, разговор кончится.

— Сколько привезли? — спросила она.

— Сорок одного. Четырнадцать тяжёлых.

— Здесь за сутки прошло четыреста. — Со всех сторон везут. Мест нет с полудня, кладём на солому под навесом.

— Медикамент есть?

— Есть покуда. Кончится карболка — скажу неправду, что есть.

Она сказала это без горечи, как говорят о погоде, и я понял, что она эту фразу уже пробовала на ком-то и убедилась, что помогает.

Расписку принесли.

— Идите. У вас люди ждут.

— Ждут, это верно.

Она подняла ведро и, уже отвернувшись, прибавила:

— Николай Петрович. Вы там свои шаги считайте, а сюда их не привозите. У меня на них счёта нет.

Я дошёл до поворота и оглянулся один раз.

Она уже стояла у другой повозки и не смотрела в мою сторону.

* * *

Приказ пришёл в семь утра двадцать шестого.

Он был короткий и не тот, которого я ждал.

Участок сдать сменной части — батальону, подходящему с тыла к десяти часам. Особой команде подполковника Северцева к вечеру сосредоточиться у переправы и с рассветом двадцать седьмого перейти на ту сторону реки, в полосу соседнего корпуса, поступив в распоряжение начальника инженерной части.

Я прочёл его при Михееве и Тарабрине и не сразу нашёл, что сказать.

Мы стояли на позиции, за которую заплатили сто с лишним человек за трое суток. Мы её взяли, удержали, перестроили, загнули фланг и остановили на нём германца дважды.

И теперь её следовало отдать людям, которые придут к десяти и которых никто не станет учить, куда бить и где у нас перегородки.

— Смену встретить самим. — Провести по всей позиции. Показать каждую перегородку, оба хода, места машин, и где у них таблица огня расписана по этому окопу. Тарабрин, перепиши им её своей рукой и отдай.

— Всю целиком?

— Всю. И одиннадцать пунктов перепиши тоже.

Он посмотрел на меня. Я знал, о чём он думает, и он знал, что я знаю.

— Пиши. Иначе к вечеру тут будет некому читать.

Батальон пришёл в двадцать минут одиннадцатого.

Пришёл хорошо: не толпой, а поротно, с интервалами, и это первое, на что я смотрю у всякой части, потому что по подходу видно больше, чем по строевому смотру.

Командир его, капитан лет тридцати, поздоровался за руку и сразу спросил про воду.

Вопрос был правильный. Воды на позиции не было ни капли, и её носили за версту.

Мы прошли позицию от изгиба до загиба, повторив всё по порядку.

Тарабрин переписал таблицу и одиннадцать пунктов своей рукой, в двух экземплярах, и отдал их капитану у меня на глазах.

Капитан всё выслушал, всё записал в свою книжку и на прощание поблагодарил.

По тому, как он записывал, я видел, что записывает он из вежливости.

Так записывают гостя, который дал совет по хозяйству: слушают внимательно, потому что человек старался, и делают после по-своему, потому что хозяйство своё.

На третьей перегородке он спросил, нельзя ли её убрать: она мешает носить раненых.

Я объяснил, зачем она.

Он сказал: понял.

Мы снялись в четыре часа пополудни.

Уходили тем же ходом, которым пришли двое суток назад, и в этом ходу теперь были крыты обе половины, стояли перегородки, лежал настил, а у поворота была вырыта ниша под воду, которой мы так и не дождались.

Люди уходили молча, не оглядываясь.

Оглянулся только Ковтун — и не на позицию, а на свою крепь.

За поворотом нас догнал молодой из пополнения, тот, что мерил каску, и спросил, вернёмся ли мы сюда.

— Не вернёмся, — сказал я.

— А чего ж тогда…

Он не договорил и сам понял, что спросил глупость, и покраснел так, что стало видно даже под слоем глины.

Тарабрин шёл рядом со мной и до самой переправы не сказал ни слова, а потом сказал одно:

— Ваше высокоблагородие, а в двадцать листов это войдёт? Что мы им всё показали.

— Войдёт непременно.

— А то, что они после сделают, — тоже войдёт?

— И это тоже