Прорыв - Константин Градов

За те одиннадцать минут мы успели всё, что было расписано, и не успели одного — раскопать заваленный ход к стыку. На это нужно было четверть часа, а её нам не дали.

Шадрин со своими девятью был уже наверху. Из девяти вниз ушли семеро; двое остались на позиции навсегда.

Наверху было не узнать.

Бруствер срыт местами до подошвы. Ход завален в четырёх местах. Второй блиндаж — воронка и торчащие концы брёвен.

Дым не оседал.

Они шли тремя группами. Это стало видно сразу, потому что шли не толпой.

По фронту, от своей второй линии, — редкая цепь. Не густая, шагов по десять между людьми.

Левым ходом сообщения — гренадерская партия, с гранатами, гуськом, прикрываясь поворотами.

И по стыку, справа, где вчера были соседи, — обход. Их я увидел последними, потому что смотрел не туда.

Зотов взял фронтальную цепь трофейной машиной.

Он поставил её так, как обещал накануне. Не поперёк поля. Вдоль своего же бывшего окопа.

Расчёт простой. Цепь, идущая по открытому, ложится в первую попавшуюся канаву. Ближайшая канава — их собственная старая траншея.

Они в неё и легли.

И оказались в трубе, простреленной насквозь.

Зотов дал первую ленту в четыре приёма, короткими. Потом остановился и переставил машину на два аршина вправо, потому что от первой позиции пошёл дым и его стало видно.

Первая группа кончилась за две минуты. Не вся. Но идти дальше перестала.

Гренадерскую партию встретила первая перегородка.

Они дошли до неё и стали. Ровно на те секунды, ради которых её и ставят.

За перегородкой сидели двое с гранатами. Один из них — Пантелеев, из пополнения, третьи сутки в команде.

Партия бросила первую. Мешки приняли.

Вторую. Кол вырвало.

Третью бросили выше, через верх, и она легла за перегородкой, и Пантелеева убило сразу.

Второй, Лапин, остался один и сделал то единственное, что делают в таком месте: бросил свои четыре подряд, не глядя, за угол.

Партия взяла первую перегородку и встала перед второй.

Ход в этом месте узкий, поворот крутой, и через верх лезть нельзя — верх голый.

К этому времени Лыков подтащил вторую машину к повороту и взял ход продольно.

Он стрелял по колену, с настила, и стрелял недолго.

Из партии не ушёл никто. Их было четырнадцать.

А по стыку они прошли.

Прошли потому, что справа от нас на версту не было ни одного русского солдата, и мы это знали с вечера, и я поставил туда третью перегородку и девять человек, и этого не хватило.

Первым там дрался фельдфебель Плотников со своими сорока восемью.

Утром его должны были забрать вместе с людьми в свою часть. Он мог просидеть в блиндаже до конца, и никто не обвинил бы его в нарушении моего приказа: приказа ему я не отдавал.

Он вывел их наверх сам, без приказа, и занял стык.

Про то, как они его держали, я знаю от четверых.

Германцы вошли в наш окоп справа, где кончалась наша позиция и начиналась ничья, и пошли по нему в нашу сторону — не по верху, а низом, как ходят по своему.

Третья перегородка, поставленная накануне вечером «затем, что у стыка нет соседа», приняла их первой.

За ней стояли девять человек Шадрина. Через минуту их осталось шесть.

Плотников успел развернуть своих в двух местах: часть посадил на бруствер над ходом, часть завёл в старую нишу, откуда простреливается поворот.

Это правильное решение, и принял он его сам, за полминуты, без карты, без чинов и без меня.

Убили его в первые пять минут. Штыком, в ближнем бою, у самой перегородки.

Он успел поставить людей и не успел ничего больше.

Дальше его сорок восемь дрались уже без старшего, и дрались двадцать минут, покуда я перекидывал к стыку всех, кого мог снять с фронта.

Двадцать минут в окопе — это очень долго.

Их выбили из ниши, и они взяли её обратно. Потом их выбили с бруствера, и они легли за поворотом и не пустили дальше.

Из сорока восьми к полудню в строю осталось двадцать девять.

Свиридов опоздал на четверть часа.

Не по вине и не по трусости: телефонный провод перебило в первые же минуты бомбардировки в трёх местах, и связь пошла ногами. Посыльный бежал две версты по перепаханному, и на это ушло четырнадцать минут.

Огонь по стыку он положил в шесть ноль пять, и положил хорошо — заперев германцу подход из глубины.

Но эти четырнадцать минут стоили нам одиннадцати человек, и в их числе Плотникова.

Я потом посчитал: с той минуты, как я велел бежать, до первого нашего разрыва прошло время, за которое человек пробегает две версты по вспаханному полю, и ни секундой больше.

Он бежал честно.

Ближний бой в окопе кончился в шесть двадцать.

Сорока дрался у второй перегородки и вышел оттуда без фуражки, с рассечённой бровью и с чужой винтовкой, потому что свою сломал.

Он опустился на настил, опёрся спиной и стал набивать трубку. Руки у него ходили.

Набил он её с четвёртого раза и не закурил.

Я подошёл и сел рядом.

Он снова вынул кисет, но табак раскрошил пальцами на настил.

— Двоих, — сказал Сорока погодя, ни к кому. — Одного я, другой сам на штык налез, в темноте-то.

Он подержал трубку и убрал её в карман непрокуренной.

— Молодой рядом был. Тот, что вчера каску мерил.

— Жив?

— Жив. Оно и хорошо. — Он потрогал рассечённую бровь и посмотрел на кровь на пальцах. — Только он теперь, ваше высокоблагородие, до конца войны будет думать, что это он меня спас. А я его.

— И пусть думает.

— Так и я говорю: пусть.

Он поднялся, взял чужую винтовку и пошёл считать своих, потому что за перегородкой лежали трое, которых надо было вынести до жары.

* * *

К семи часам всё кончилось.

Германцы отошли, унеся часть своих, — их похоронная команда потом собирала ещё двое суток.

Счёт наш вышел такой.

Убито в бомбардировке — двадцать шесть, из них двадцать два в одном блиндаже, куда попало шестидюймовым.

Убито в контратаке — четырнадцать.

Ранено — тридцать один, из них девять тяжело.

Из моих семидесяти в строю осталось сорок четыре.

Из сорока восьми чужих — двадцать девять.

Итого семьдесят три человека на всю нашу полосу.

Тех, кто сидел в блиндажах, — уцелело почти всё.