Маньчжурский гамбит. Том 7 - Павел Барчук

Третьим Ковальский назвал господина от Торгового дома «И. Я. Чурин и Ко». Управляющий харбинской конторой, Иван Сергеевич Лыков. Сухой, костистый мужичок, лет пятидесяти. Вот на нем я задержал взгляд дольше, чем на прочих.

Дом Чурина — это три универмага в городе, папиросная фабрика, парфюмерная, колбасная, мыловаренный завод, кожевенный. И водочный завод с винными подвалами. То есть напротив меня сидел единственный за этим столом человек, которому мой товар не нужен вовсе. Потому что он делает свой.

Четвёртым был Григорий Борисович Дризин, мельник. Мельницы у него на Пристани, мука идёт по дороге на восток и на юг.

И последним Ковальский назвал Викентия Павловича, от Харбинского общества взаимного кредита. Того самого, который так рвался попасть ко мне на приём.

Мужчины замолчали, наконец, и хозяин представил им меня. Затем поляк лично налил коньяку каждому — по-хозяйски, не дожидаясь официанта.

— Господа, — он поднял свою рюмку. — Прежде чем начнём, прошу несколько минут терпения. Остаётся дождаться ещё одного гостя.

В этот момент хлопнули входные двери. Я обернулся, рассчитывая увидеть очередного коммерсанта. Однако меня ждал крайне неприятный сюрприз. В зал вошёл майор Хондзё.

Глава 6

Ковальский поставил рюмку и двинулся навстречу вошедшему самураю.

— Господа, прошу простить, — произнёс Хондзё, стягивая перчатки. — Дороги нынче отвратительные. Немного задержался.

Швейцар принял у него пальто. Майор оправил тёмный костюм английского покроя, поприветствовал хозяина заведения.

Гости оживились. Кулаев кивнул. Каспе поднял руку в приветствии. Чуринский управляющий даже привстал, приветствуя японца. То есть они с ним знакомы весьма неплохо.

Я тоже поднялся, вышел из-за стола. Собирался поздороваться как приличный человек, хотя, скажем прямо, появление самурая меня немного выбило из колеи. Мы, конечно, непременно встретились бы с Хондзё рано или поздно, но я никак не ожидал, что это произойдёт сегодня. Тем более в такой компании.

— Господин Хондзё, — Ковальский обернулся ко мне, сделал широкий жест рукой, — Позвольте представить. Князь Павел Александрович Арсеньев.

Майор посмотрел на меня, как смотрят на человека, которого видят впервые в жизни.

— Очень рад. — Он коротко, по-европейски наклонил голову. — Сигэру Хондзё. Много о вас слышал, князь.

Я на секунду завис. Этот урод делает вид, что мы не знакомы?

Впрочем, если подумать, ход правильный. Кто из присутствующих видел нас вместе? Никто. Все три раза мы встречались — с глазу на глаз, без свидетелей, если не считать моих людей. Между нами нет ни договоренностей, зафиксированных на бумаге, ни общих сделок, ни совместных ужинов.

А раз никто не видел, значит, ничего и не было. Мы просто два человека, которых сегодня познакомил Ковальский.

Ну что ж. Правила игры приняты.

— Взаимно, господин Хондзё, — протянул самурая руку. — Не могу сказать, что тоже слышал о вас многое, но те обрывки информации, что долетали, дорогого стоят.

Майор пожал мою ладонь. Всё как положено между людьми, которые только что познакомились.

— Рад, что молва обо мне добралась даже до вас, — добавил я, затем вернулся к своему месту и уселся обратно.

— Молва добирается до всех, — согласился Хондзё. — Вопрос только в том, какое количество деталей она успевает растерять по дороге.

Японец занял свободное место, которое по закону подлости находилось ровно напротив меня.

Появление представителя японской разведки не смутило вообще никого. Потому что в Харбине это никого не смущает в принципе.

Токуму Кикан не прячется. Здесь вообще никто не прячется — ни японцы, ни англичане, ни французы.

Все разведки мира сидят под торговыми вывесками, и об их существовании знает каждый лавочник на Пристани. Это не тайна. Это условность, о которой давно договорились: пока человек поддерживает общение с воротилами бизнеса, говорит про фрахт и тару, он коммерсант. Что он делает после ужина — его личное дело, которое никого не касается.

А коммерсант из майора выходит первоклассный. За Хондзё стоит Южно-Маньчжурская железная дорога и японские торговые дома. Стекло, сахар, фрахт, склады в Дайрене, выход на японский рынок. Для мукомола Кулаева и для Каспе с его гостиницей он не «японская разведка», а человек, который может дать вагоны там, где вагонов нет ни у кого.

Так что за этим столом самый денежный гость — именно мой дружище Хондзё.

Подали закуски.

Ковальский держал марку. Балык, икра в серебряной вазочке со льдом, маринованные грибы, польские колбасы, тонко нарезанный копчёный гусь. К этому — три графина воды, две бутылки вина и коньяк.

Разговор пошёл общий, как и положено в начале.

Сначала обсудили дороги. Потом курс даяна, который за неделю подпрыгнул и теперь никак не желал успокоиться. Каспе жаловался на китайские таможенные сборы — говорил, что за последние два месяца их пересматривали трижды, и всякий раз в одну сторону. Дризин добавил, что сборы это ещё полбеды, беда начинается, когда меняется человек, который их берёт.

Кулаев рассказал историю про вагоны, которые у него простояли на станции одиннадцать суток. Все посмеялись. Хондзё тоже посмеялся и заметил, что у Южно-Маньчжурской такое случается реже. Сказал это мягко, без всякой рекламы, но фразу за столом отметили.

Меня пока не трогали, и я этим пользовался.

Смотрел, кто с кем как разговаривает. Кто первым берёт слово, а кто ждёт. Кулаева слушают все, но не потому что он самый богатый, а потому что самый старый и опытный. Каспе говорит мало, зато после его реплики тема обычно меняется. Дризин поддакивает Кулаеву. Викентий Павлович вообще говорит мало, только успевает вставить пару слов, и всегда — про деньги.

Чуринский управляющий вообще не произнес ни слова Ел, слушал, изредка кивал.

Я покосился на Гастона. Он в своём углу изображал эталон европейской скуки. Перед ним стояла тарелка и бокал, к тарелке француз не притронулся, бокал держал за ножку и разглядывал его содержимое на свет.

Танкист, почувствовав мое внимание, быстро посмотрел в ответ, еле заметно кивнул. Мол, все под контролем. Потом отвернулся к окну с видом человека, которому в этом городе смертельно надоело всё.

Молодец. Как всегда исключительно незаметен. За нашим столом на лягушатника до сих пор никто даже не глянул.

Наконец Кулаев поставил рюмку и повернулся ко мне.

— Ваше сиятельство, а расскажите-ка про своё производство. Юзеф Богданович нам тут все уши прожужжал, однако толком никто