Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Абсолютная и субъективная необходимость. Пользуясь терминологией Канта, я бы сказал, что конститутивные принципы и законы и конститутивная необходимость всеобщи, но имеют значение только на поверхности явлений. Этим и объясняется смена физических теорий, взглядов и мировоззрений. Они всеобщи и необходимы только в акте высказывания, то есть необходимо высказываются как общезначимые, их общезначимость — имманентная. То, что Кант назвал рефлектирующей способностью и регулятивными принципами, только субъективно необходимо. Но в этой субъективной необходимости я прорываю поверхность явлений, проникаю в их глубь. Субъективная необходимость трансцендентна: абсолютная субъективность. Конститутивная необходимость относительна — только объективность.

Когда же Божественную необходимость, то есть Провидение, понимают как общий конститутивный принцип поверхности явлений, то превращают Провидение в естественный закон павшей природы, то есть только в относительную имманентную объективность. Субъективности противополагается не объективность, а абсолютность (Д. И.), но есть абсолютная субъективность, она трансцендентна и трансцендентальна. Но объективируемое Провидение — уже не Провидение, а причинная необходимость, придумываемая от самонадеянности, отсутствия смирения и лени ума. Провидение — абсолютный личный принцип, личное руководство в глубине явлений, за явлением, проявляющееся для меня и на поверхности.

(Но это не отрицает общего Провидения, но только его применения в некоторых частных случаях, как у Фёдора Студита. Можно сказать, Провидение определяется абсолютно и также в единичном личном случае, но не объективно — объективность вообще ложь.)

Для меня же вдруг А и вдруг В были только провозвестником последнего вдруг, и партиципативно, то есть реально, ноуменально, А/ В было знаком моей неверности: я раб лукавый, ленивый и неверный, жестоковыйный. Освободи меня, Господи, от моей жестоковыйности и неверности, дай силу веры, дай знак Фомы.

15 декабря. Я нечист сердцем: вижу грехи моих ближних, то есть вижу их нечистыми сердцем. Я фарисей: мысленно обвиняю: одного в эгоцентризме и эгоцентрическом страхе — когда думаешь только о себе, интересуешься только собою, остаешься один в своих заботах, стремлениях и страхах за себя, страшно быть одному; мысленно обвиняю другого в своеволии и гордыне, третьего — в суете, четвертого — в фарисействе. Но все эти грехи во мне, у них — у каждого преобладает один, есть интерес и Leidenschaft, каждый — холодный или горячий, у меня — все, поэтому нет интереса, нет Leidenschaft, кроме leidenschaftliches Leiden nach Leiden und leidenschaftlichem Leiden, я не холодный, не горячий, а теплый и извергнут из уст Твоих.

Каждый грех многообразен и может проявиться в самых различных формах: эгоцентризм — в эгоцентрическом эгоизме, если я горяч или холоден, и в таком же эгоцентрическом альтруизме, если я тепл и к себе самому. Тогда только морально, а не религиозно включив всех в себя, я безразличен и тепл и к себе, и к другим, и я снова один; но первый в эгоцентрическом эгоистическом интересе связан с другими, а я в теплом эгоцентрическом альтруизме — может быть, только в наиболее идеальной и абстрактной форме эгоизма — оторван от всех, нет по существу интереса ни к кому. У первого много конкретных страхов, у меня — абстрактный ноуменальный страх и всё же очень конкретный в своей абстрактности, страх отверженности, страх того, что и вымолвить страшно.

Я взял на себя слишком много — Ты дал мне слишком много — и у меня не осталось связи с землей, не осталось никакого земного интереса. Когда была моя лестница Иакова и было много забот, земных забот, я был в стеклянном корабле, я был на небе. Когда была связь с землей, я был на небе, земная связь была небесной. Когда Ты убрал от меня мою лестницу Иакова, дав взамен жало в плоть, жало в плоть возносило меня на небо, но стеклянного корабля не стало, и я часто, очень часто падал уже не на землю, а в самую преисподнюю. И сейчас, опутанный страхом, скованный ноуменальным страхом, страхом чего-либо, опутан бесами, легионом бесов, извергнут из уст Твоих. Освободи же меня, Господи, помоги; верую, помоги моему неверию.

25 декабря. Майстер Экхарт: вне и внутри — одно, уйти во внешнее, чтобы вернуться назад к себе, уже не к себе — к Богу. То же самое в вещах, которые я пишу, в делах, которые делаю. Вещь, которую пишу, внутри, но уже написанная — для меня вне. Это не значит, что я не должен писать или вернуться к ней через 20 лет и, как Бах, исправлять ее. Но когда я уже написал ее, я должен вернуться к себе, она должна стать внешней для меня. Две погрешности: 1) она не сразу становится для меня внешней, а через некоторое время; 2) я могу к ней возвращаться, как я возвращаюсь к этим тетрадям или к «Видению». Тогда снова сейчас, если возвращаюсь не для самоублажения, а для самомучения, или чтобы понять непомещающееся в моей душе, или чтобы почувствовать Провидение. Главное же — ясно чувствовать, что вещь как написанная вещь и дело как сделанное дело уже не сейчас, значит ничто, если же остается для меня чем-либо, то я как что — ничто.

Может, потому Введ[енский] и терял свои вещи, что, написанные, они становились для него ничем. В «Разговорах» он сам сказал, что «Гортензией» он жил дольше, чем другими своими вещами. Это и есть возвращение к себе: не к себе, к Богу.

А Д. И.? Я думаю, во-первых, он мучился ими и возвращался к ним, чтобы мучить себя, во-вторых же, и это, может, главное, у него был примат жизни, тогда его вещи были свидетелями его жизни и возвращение к ним было возвращением к своей жизни — включение прошлого в настоящее: полнота времен и ощущение Провидения.

1968

2 января. Ясперс говорит о коммуникации. Зачем ложный стыд: почему коммуникация, а не прямо — соборность? Или это недостаток великого дерзновения во Христе, или интеллигентность, либерализм и гуманизм, что, в сущности, то же.

Я абсолютно не коммуникативен, я камерный. Но плохо, что нет таланта и к камерности — к соборности, которая лежит в основе и камерности.

Когда 31 [декабря] вечером я ехал к М., я повторял слова Веспасиана: в такие годы и такой позор. Почти перед каждой встречей я вспоминаю, во всяком случае чувствую, эти слова.

Кафка стыдился жить. Я стыжусь не только жить, но и всякой встречи, и чем больше людей, тем больше стыжусь. Кажется, это нехорошо.

И