«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Положение ее ужасно, страдает невыносимо, просит врачей, чтобы ее отравили. На днях хоронили дворничиху Пантелееву (та, у которой дочь ненормальная) – собрали на похороны 1500 р. Помянули ее хорошо, – говорит Наташа.

Видел вчера Письменного, удовольствия от этой встречи не получил – ох, не горяч уголек.

Сегодня звонил Нине Сергеевне – спрашивал, как Яша, – в общем налаживается, дают ему отпуск. Непрактичный папаша все ж не зря съездил. Нина говорит, что младшие дерутся как безумные. Вчера ночью Горик ударил Иру по лицу кулаком, поставил ей здоровенный синяк. Ира день и ночь держит при себе нож – отбиваться от Горика. Боже, что за дегенераты! И притом способная необычайно – получила грамоту первого класса на Всемосковской математической олимпиаде. Но лучше бы были нормальные и не такие способные.

Думаю, что в Крымское Приморье напишу тебе последнее письмо числа 10–11-го. А уж после буду писать на Коктебель.

Рад, что погода хорошая. В Москве тоже тепло, весна.

Не переутомляйся, не ходи по холодной воде. Фене операцию делать не будут, значит она дней через 10 двинет в Коктебель. Вот с ней можно будет послать лекарство, о котором сегодня позвоню Коле.

Пиши о всех своих новостях, главное, будь здорова.

Целую, Вася.

Передай привет Трусевичам.

Устроился ли Вл〈адимир〉 Ал〈ександрович〉 на работу?

290

Гроссман – Губер 9 мая 1959, [Москва]

9 мая 59 г.

Милая Люся, получил твое письмо, где пишешь о приезде Ванды Эдуардовны. Будь, пожалуйста, осторожна с этим чертовым быком, – еще заколет. Раз В〈ладимир〉 А〈лександрович〉 бегает от него, то, видно, скотина нешуточная!

Очень прошу тебя не волноваться по поводу «Знамени».

Я к этому отнесся совершенно спокойно, философски. Чувствую себя хорошо, – и давление, и сердце в порядке. Астма совсем не беспокоит. Поверь, что я отлично знал возможность неудачи с рассказом, – и что такие неудачи я переживаю дай бог всякому, как спокойно и разумно. Много работаю, доволен, дело идет к концу – уже вижу его.

Погода в Москве теплая, но дождливая. Вчера говорил с Феней. Она едет, вероятно, 18-го – была у врача, и он ей отложил операцию до осени, это ей и дает возможность сейчас поехать в Коктебель.

Сейчас говорил с Катей по телефону – вчера умерла мать Жени. Она мне по телефону больше ничего не сказала – вечером ее увижу, буду на Ломоносовском.

Люсенька, пиши чаще Феде и Ире. Я вижу, что Федя очень огорчается, не получая от тебя писем, и очень обрадовался, когда наконец получил твое письмо.

Леночка все вспоминает баб Олю. Вчера утром подошла ко мне и сообщила: «Баб Оля ест фасолю».

Карлсбадскую соль тебе заготовил, т. е. вынул из шкафа, передам ее с Феней. Звонил Коле, он обещал купить и принести реопирин. Так что лекарства будут у тебя.

Вчера был у папы на могиле – был его день рождения. Подошел ко мне священник в облачении, говорит: «Это, верно, отец похоронен, разрешите я произнесу молитву». Я ему ответил: «Отец мой еврей». Он говорит: «Это ничего не значит, перед богом мы все равны». И прочел поминальную молитву, я стоял рядом. Думаю, что папа не будет сердиться, хотя он был неверующий. Посадил анютины глазки и маргаритки, т. к. не взял ножа с собой, ямки выкопал пальцами. С Ольгой Семеновной не хотелось в этот день видеться, пришел один.

Был у меня Сёма Тумаркин (снова) – старая дружба осилила, видно. Рассказал, что выгнал из дома Маню – за крайнюю грубость, она не хотела с ним разговаривать, не здоровалась. Он терпел, терпел, а потом не вытерпел. Она живет у подруги. Все крымские новости, о которых пишешь, мне очень интересны.

Не переутомляйся, не ходи по холодной воде.

Целую тебя, Вася.

Послезавтра напишу на Крымское Приморье еще письмо, а там уж буду писать на Коктебель.

291

Губер – Гроссману 9 мая 1959, [Крымское Приморье]

9. V.59 г.

№ 6

Васенька, родной мой! Получила сегодня твое третье письмо от 4 мая. Немного отлегло от сердца, если правда ты такой герой и здоровье твое в порядке, несмотря на все горести.

Сегодня тоже ходила за камнями, ничего хорошего не нашла. Осталось пять дней моего здешнего пребывания, а «люкса» нет и, наверное, не будет. Чтобы хорошо разворошить кладовые драгоценностей моря, нужны штормы, а их не было и нет. Идешь километры – песок и серая галька. Сегодня подымешь камень и бросишь его в море, а назавтра опять его подымешь.

Прочла в один из дождливых дней всю книгу Сусанны Георгиевской. Пишет плохо, но читать можно. Все герои – хорошие люди. Сплошная идиллия. Плохо, когда писатель пишет: «вызвездило» «пожухла», «вечереет» и т. д.

Читать нечего, тоска, делать нечего, когда льет дождь, а Георгиевская твоя поклоница – вот я и прочла, причем, когда читала, вспоминала, что один рассказ читала где-то в журнале.

Пишу одновременно Феде письмо. Я знаю, что он очень ревниво относится к тому, что для меня на свете только ты. Никак не может с этим смириться.

Открылся здесь санаторий, но людей еще мало. Съезжаются каждый день понемногу.

Стало тепло и очень жарко, и тяжело идти обратно от Коз. Стала уже черная, несмотря на то что прячусь от солнца. Да еще обидно, что не нахожу ничего стоящего. Когда смотрю коробку с камушками, думаю: будь это несколько лет назад – сколько бы было радости, а теперь я избаловалась, подавай мне «люкс».

Уеду отсюда 15-го или 16-го утром. Хотела тебе позвонить по телефону, а ты пишешь, что будешь на Ломоносовском. Глупая я, никак не могу понять, как можно жить со взрослой дочерью в одной комнате, если не жил с маленькой. Не могу представить, чтобы я спала с папой в одной комнате. Причем, можешь мне верить, я ничего плохого не думаю, но для девушки как-то неудобно, стыдливость какая-то. Объяснить трудно, но чувствуешь, что что-то нехорошо. Дело твое, если ты этого не чувствуешь и не понимаешь.

Привет Кате.

Привет всем домашним.

Будь здоров.

Целую.

Люся.

Цветочек из Лисьей.

292

Гроссман – Губер 11 мая 1959, [Москва]

Милая Люся, пишу тебе по «крымско-приморскому» адресу последнее письмо; по моим расчетам, следующее уже следует писать на Коктебель.

Как отнеслось к тебе море в последние дни – не смилостивился ли «сердоликос морских камней»? Или все одаривал тебя вторым сортом.

Феня собирается в путь, сегодня вечерком созвонюсь с ней – повидаться, передать тебе лекарства.

Вчера видел Сучкова из «Знамени»[875], он мне говорил, что не потеряли надежды опубликовать рассказ, переслали его Поликарпову[876], хотят воевать, отменить запрет. Думаю, что не