Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

временное явление, которое закончится очень скоро. Опыт Сандармоха показывает, что у государства и в этом историческом периоде есть свои интересы, и действовать оно будет так же, как действовало, присваивая войну. Но чтобы утвердить свою версию, им потребуется время. И здесь тот же вопрос – какую именно версию? Советский взгляд на довоенную историю менялся так же многократно, как и официальная история Великой Отечественной войны. Изобретут, наверное, какую-нибудь красно-белую эклектику с легким перекосом в красное. Будут наказывать за ее отрицание, открывать памятники тому же Чапаеву, гадость, конечно, будет та еще, и носители других исторических взглядов вздохнут, отлистают учебник еще на несколько параграфов назад и начнут спорить – да хоть бы и о крепостном праве. Но это потом, пока можно и о Чапаеве.

Путин чудит

23 июня 2021

Россия беспрецедентно торжественно отметила 80-летие нападения Гитлера на СССР; про «отпраздновала» шутить не хочется, хотя поводы, безусловно, есть. Но сама дискуссия о победном культе кажется сейчас пройденным этапом – идеологические аргументы сторон давно исчерпаны, а практическая составляющая никаких вопросов, в общем, и не вызывает – очевидно, у постсоветской России были большие проблемы с национальным строительством, и очевидно, Путину в свое время пришлось использовать то немногое, что имелось в распоряжении – ни религия, ни дореволюционный миф, ни какие бы то ни было общечеловеческие ценности для новой общенациональной идеологии не годились. За годы выстраивания победного культа выросло уже не одно поколение, не видящее в этом культе повода для споров, не подвергающее его сомнению и относящееся к нему именно так, как и нужно относиться к бесспорной святыне. Вряд ли что-то с этим можно сделать, и вряд ли с этим что-то нужно делать – пусть будет.

Но простое «пусть будет», вероятно, перестает работать, когда речь идет о государственной системе, особенно о такой, которую построил Путин – когда выше правил, механизмов и институтов оказываются особенности живых характеров, человеческие отношения и то, что когда-то называли понятиями. Система видит, что победная тема отзывается самыми искренними эмоциями первого лица, и задача сама собой меняется – приоритетом уже становится не выстраивание духовной основы для народного единства, а хорошее настроение одного конкретного 68-летнего мужчины. Очевидно, война и победа в какой-то момент стали его персональной обсессией, и тут уже нет политического расчета, нет того чутья, которое работало в начале нулевых и благодаря которому эффективно и успешно оказался заполнен постсоветский вакуум в национальном сознании. Георгиевская ленточка пятнадцать лет назад помогала пересобрать народ. Частица вечного огня (зажженного когда-то Брежневым из тех же примерно соображений), переносимая в специальной лампаде в Главный Храм Вооруженных сил, выглядит нелепой цитатой из Сорокина и если вызывает какое-то чувство, то только неловкость. В день 80-летия начала войны Сергей Собянин ввел новые элементы локдауна – это стало самой громкой медийной темой дня, и формально можно считать, что новые QR-коды вытеснили из топа новостей путинскую юбилейную статью для Die Zeit – и может быть даже, этим вечером кто-нибудь (Дмитрий Песков?) утешал Путина, что из-за ковидного обострения его статья не взорвала интернет. Утешал, а сам думал – спасибо Собянину, ведь если бы этих QR-кодов не было, статью бы все равно никто не заметил, а валить было бы уже не на кого, потому что – ну в самом деле, кто всерьез станет обсуждать очередные, далеко не первые, военно-исторические изыскания Владимира Путина? Даже рядом с ним – кому это интересно? Мишустину, Вайно, Сечину, тому же Собянину? Они-то – каждый своим делом заняты, и более того, никто из них, в отличие от Путина, никаких такого масштаба чудачеств позволить себе не может.

И слава Богу, конечно, потому что страшно представить, что было бы с Россией, если бы военной историей всерьез, как Путин, была увлечена вся высшая номенклатура. И видимо, это вопрос самосохранения системы – пока он пишет свои статьи про сорок первый год, они – вводят локдаун, удерживают экономику, продают углеводороды, готовят выборы, решают внешнеполитические проблемы. Система, в общем, в порядке, и логично думать, что ее жизнеобеспечение поддерживают относительно умные, талантливые и все понимающие люди. Военно-исторические чудачества Путина они терпят, тем более что сам Путин одними только статьями в Die Zeit пока не исчерпывается – он остается гарантом внутрисистемной гармонии, верховным арбитром в, надо полагать, частых и драматичных спорах на высоких уровнях, и с этой своей миссией он, судя по всему, справляется – иначе бы он просто не удержал власть.

Но динамика, говоря деликатно, заметна. Если говорить о войне, десять лет назад она занимала, скажем, пять процентов времени Путина, сейчас кажется, что уже пятьдесят. А что будет, когда дойдет до ста, когда – Владимир Владимирович, вас Байден к телефону, – а Владимир Владимирович склонился над генштабовской картой и расставляет на ней флажки и стрелочки операции «Багратион».

Не это ли и есть самая серьезная угроза, с которой может столкнуться система? Чем больше странностей в публичном поведении Путина (а непубличное-то тогда будет еще более странным), тем выше риск неожиданностей, каждая из которых может оказаться фатальной. Показателем здоровья системы таким образом оказывается не только ее способность существовать без Путина (судя по всему, этому она уже научилась), но и, как бы это ни звучало, способность однажды избавиться от Путина – по крайней мере, когда его неоднозначные качества, такие, как военная обсессия, достигнут критической массы. Очевидно, что каждый из окружающих его людей хотя бы раз думал, какая это будет прекрасная Россия будущего – когда все по-прежнему, но не нужно тратить время и силы, делая заинтересованное выражение лица, когда он грузит тебя историями про Польшу 1939 года, или просто чтобы не рассмеяться, когда бронеавтомобиль «Тигр» («Тигр»!) везет лампаду с частицей вечного огня. Очевидно, они об этом думают – не могут не думать, но очевидно также, что думать об этом не поодиночке невозможно. Нет такой бани, нет такой охотничьей заимки, где окружающие Путина люди могли бы поделиться друг с другом своим тревогами по его поводу. Но даже в этом случае тревоги никуда не денутся, а поводы для нее видны уже и невооруженным глазом.

И реальным источником нестабильности, очевидно, и должна быть сама эта тревога. Наблюдая за меняющимся Путиным и дрожа при этом от страха, люди на верхних этажах системы едва ли решатся провести транзит без участия Путина, но это