Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

камрадовщина, Клим Саныч Жуков сидит над календарем и размышляет. Японцы капитулировали 2 сентября, в СССР это праздновали 3-го, официальных объяснений в 1945 году или позже не было. Есть похожая интрига с 8–9 мая (почему Запад празднует так, а мы эдак), там тоже официальных объяснений нет, а неофициальных, устоявшихся, два – финальные бои в Праге 9 числа, о которых Сталин говорил в радиообращении 9 мая, и часовые пояса – немцы капитулировали по Берлину 8-го, а по Москве 9-го. К Японии можно было бы подверстать ту же логику (только с поясами все наоборот – когда в Японии наступило второе, в Москве еще было первое, не сходится), но ее никто никогда не подверстывал, и выглядит это так, что вот японцы капитулировали, и в СССР объявили праздник назавтра, просто чтобы отдыхать весь день, и на медали написали «3 сентября», потому что праздновали (всего два раза, потом вообще перестали) 3-го, и нипочему больше.

Вообще же отмечать японскую дату можно хоть второго, хоть третьего, хоть когда – и дело даже не в исторических обоснованиях, а скорее в том, что это просто не имеет значения. Все равно никто праздновать всерьез не будет, будет в лучшем случае как с этой серией салютов в Москве, когда люди выглядывают из окон посреди карантина – Ого, салют, а что это? А это день освобождения Братиславы. Ну, наверное, важно, наверное, это стоит салюта, и предмета для спора, в общем, нет никакого – если людям все равно, спорить не о чем. Посмотрите, как оживленно сейчас спорят о пражском памятнике Коневу, какой нелепый был скандал с московским памятником Жукову – сравните это с японским календарным недоразумением.

Японская годовщина, раз уж ее вытащили сейчас на свет, примечательна прежде всего тем, что до нее никому всерьез нет никакого дела – главный ее смысл именно в этом. В массовой памяти, тем более в памяти ныне живущего поколения, никакой японской войны 1945 года нет в принципе. И это на самом деле крайне интересный феномен с точки зрения культивируемого государством военно-исторического почтения в обществе, поиска все новых и новых поводов гордиться воевавшими дедами и прочих, как бы это ни звучало, духовных скреп.

При этом не менее важно, что советско-японская война – действительно великий эпизод национальной истории и повод для бесспорной гордости (если не цепляться к тому, что Советский Союз, вступив в войну, нарушил пакт о нейтралитете, который должен был действовать до весны 1946 года). Это был и впечатляющий реванш, отменивший общенациональную травму 1904–05 годов (сам Сталин в радиообращении по случаю победы над Японией говорил, что люди его поколения сорок лет ждали этого дня), и безупречная военная операция маршала Василевского, когда разгром Квантунской армии и полное освобождение от японцев континентальной части театра военных действий обошлись Советскому Союзу в 12 тысяч жизней – по меркам советских потерь на западе это можно считать статистической погрешностью, «почти никто не погиб». Можно без преувеличения сказать, что маньчжурская операция была самым блистательным успехом отечественной армии во всем ХХ веке, если иметь в виду соотношение потерь и приобретений – ни до этого, ни после наши так не воевали. И ведь не какая-то бессмысленная экспедиция черт знает где, а полноценная война, закончившаяся капитуляцией великой державы, принятой в том числе и нашей страной.

Когда на такую славную страницу истории всем плевать – это само по себе исторический факт. И вот с ним сейчас мы имеем дело.

Народное бесславие великой победы над Японией – убедительное свидетельство природного антимилитаризма русских. Какой бы славной ни была победа, до нее никому не будет дела, о ней и песен не сложат, и сказок не расскажут, и дата ее будет болтаться в календаре, заставляя даже умных людей рассуждать о Беслане. Война что-то значит для народа, когда оставляет травму – как первая японская, как Великая Отечественная, как Афганистан и Чечня. Когда похоронки (а в более цивилизованное время – цинковые гробы), когда слезы, когда боль потерь. А когда никаких слез, а только гром побед – никакое РВИО не заставит праздновать это всерьез. Наш народ равнодушен к красивым победам – возможно, принимая их как должное, возможно, ранжируя их ниже того, что требовало ощутимых жертв. Причину стоит искать отдельно, но в любом случае – сам по себе факт даже беспрецедентно блистательной победы не делает ее вехой национальной истории и святыней. Вот победа над Японией – не святыня, и какого бы числа ее ни праздновали, это просто никому не важно и никогда важно не будет.

Камрады и булкохрусты

20 ноября 2020

В селе Красном Оренбургской области месяц назад поставили памятник казачьему полковнику Тимофею Сладкову, одному из руководителей так называемого Лбищенского рейда, в результате которого осенью 1919 года была уничтожена группа советских войск под командованием знаменитого Василия Чапаева. Памятник, на самом деле – бюстик, вообще ничего особенного, – стоит на территории сельского храма Вознесения Господня (на улице, разумеется, Чапаева – и уже неприлично шутить, что эти сценарии им пишет Пелевин), расходы взяли на себя оренбургские казаки и московский скульптор Александр Ворожбет, то есть сюжет совершенно локальный. Когда в каком-нибудь далеком селе ставят памятник очередному герою Великой Отечественной войны – каковы шансы на то, что такая новость попадет хоть в одно федеральное медиа? Памятник же «убийце Чапаева» (так пишут чаще, хотя, конечно, достоверно никто не знает, чья именно пуля нанесла смертельную рану большевистскому командиру), как и недавнее переименование нескольких улиц в Тарусе – это всероссийская сенсация. В прессе выходят проблемные репортажи из скандального села, журналисты звонят внучке Чапаева, обком КПРФ бьет в колокол – очередной, далеко не первый, но и не последний повод поспорить об итогах русского XX века.

Заметим, кстати, что самый безусловный итог века – такой: вот это село Красное – оно к полковнику Сладкову вообще не имеет никакого отношения, он там даже и не бывал никогда. Просто выбрали место поближе к государственной границе Российской Федерации, потому что родной город Сладкова Уральск, и город Лбищенск (в наше время – село Чапаев), где все происходило – это с 1991 года заграница, Казахстан, и ни антисоветские российские казаки, ни просоветские российские коммунисты уже ничего там не поставят, до села Красного отступили и те, и другие, и ирония географической судьбы придает всей истории дополнительный