Роден - Дэвид Вейс

— Он, должно быть, обиделся, что ты не доверяешь ему, — сказала она.

— Обиделся? — Огюст горько рассмеялся. — А меня он не обижает? Как можно доверять человеку, если на него нельзя положиться? Я напрасно просил его вернуться в мастерскую. Во время неприятностей с «Бальзаком» он меня не поддержал. Повторяю, лучше бы у нас не было сына.

Роза молча отвернулась. Не было больше сил спорить с ним. Он вызывал в ней отвращение. Даже работа его показалась ей вдруг отвратительной. Ей все безразлично, хочется только одного — покоя.

Но Огюст не мог видеть Розу такой опечаленной. Она неправа в отношении Камиллы, твердил он себе, а он в отношении сына прав. И хотя Роза его не понимает, она всегда была ему другом, и он благодарен ей за это. Она направилась по дорожке, прочь от «Бальзака», но Огюст схватил ее за руку и спросил:

— Разве он похож на чудовище?

— Он похож на Родена! — испуганно выпалила Роза.

— Прекрасно! — И зачем она такая ревнивая?

Роза открыла калитку, пропуская его вперед.

— Доброй ночи, — сказала она.

Он ответил:

— Я вернусь.

Она не спросила когда, а смотрела ему вслед, как он шел по дороге, спустился в долину, подернутую туманом; смотрела и думала: «Какой он самонадеянный и жестокий».

А теперь Камилла, укладывая вещи, всем своим видом выражала упрек. Он стал уговаривать, но она разволновалась.

— Я должна уехать. Я не могу здесь спать. Я провела ужасную ночь — все время ждала тебя.

Он сердито подумал, что порой обе женщины так похожи, а вслух сказал:

— Не понимаю, что случилось, но я не виноват.

— Да, ты всегда прав, — запальчиво сказала Камилла, — я для тебя просто развлечение, ты со мной совсем не считаешься. У нас нет личной жизни, работа у тебя всегда на первом месте, а теперь ты вспомнил и о своей экономке.

— Она не экономка.

— Кто же? Любовница?

Он не ответил.

— Если она ваша любовница, мосье, кто же тогда я?

— У меня нет любовницы.

— Может, я жена?

— Ты просто ревнуешь. В этом вся беда.

Ее платья были грудой навалены на чемодане, и она выглядела безнадежно растерянной и несчастной. Сердце бешено билось, и она мучительно раздумывала — не делает ли опрометчивого шага. Она любила эту мастерскую, в которой столько пережито, со всеми ее книгами, горами глины, гипса и терракоты, но здесь ей нет больше покоя. Чаша терпения переполнилась. Она воскликнула:

— Мы живем с тобой в разных мирах. В тебе сочетаются равнодушие буржуа и дьявольский эгоизм. Если я останусь с тобой — это убьет меня!

Он ничего не ответил, и она побелела от гнева. Наступила страшная тишина; Камилла с решительным видом принялась собирать вещи.

— Послушай меня, дорогая, — с неожиданным чувством сказал Огюст, — я всего только человек. Ты слишком многого от меня ждешь.

— Мне не нужны твои извинения! — закричала она и заторопилась со сборами.

Не обращая внимания, он притянул ее к себе, крепко обнял. Она не могла пошевельнуться.

Он сказал:

— Слушай, поедем на юг. Навестим Ренуара, он живет в Антибах, недалеко от Ниццы. Остановимся в Ницце, Каннах, где захочешь.

— А деньги?

— Достану.

— А работа?

— Нужно отдохнуть.

Она помолчала, потом с расстановкой спросила:

— Скажи, ты еще любишь меня?

Он закрыл на засов дверь и начал ее целовать. Он сказал:

— Сегодня я представил себе, что ты можешь меня покинуть, и думал, что не выдержу.

Камилла бросилась в его объятия. Она жаждала, чтобы он подчинил ее себе, поработил. Она заставила его почувствовать, что он единственный мужчина, с которым она может быть счастлива. Огюст надеялся, что теперь всем разногласиям конец.

II

Огюст оставил мастерские на попечение Дюбуа и Бурделя и не заехал в Медон попрощаться с Розой и сказать, когда вернется. Целый месяц он путешествовал с Камиллой. Но поездка не принесла ей радости, раздражение не проходило. Она смотрела на эту поездку как на медовый месяц, а для него это был просто отдых. Огюст пришел в восторг от средневековой скульптуры, которую они увидели на юге Франции. Но мысли Камиллы были заняты только одним: стать наконец его женой. Он был счастлив, вырвавшись из Парижа, дождливого и тоскливого в это время года. Такая погода действует ему на нервы, говорил он, но менять свои отношения с ней, как ей того хотелось, видимо, не собирался.

Они навестили Ренуара. Несмотря на жестокий ревматизм, из-за которого художник почти не мог писать, он встретил их приветливо. Камилла вела себя странно, и это удивило и опечалило Огюста.

Ренуар показывал им своих птиц — предмет его гордости, — как вдруг Камилла отворила дверцу клетки и крикнула:

— Пусть летят на свободу!

Она открыла бы все клетки, если бы Огюст не удержал ее.

Ренуара это только позабавило, а когда, вернувшись в Ниццу, Огюст стал выговаривать Камилле, она принялась кричать, что он причиняет ей одни мучения.

— Да, это все, что дала мне твоя любовь — одни мучения и больше ничего.

На обратном пути она снова устроила ему сцену, на этот раз из-за Золя. Золя, когда его апелляция об освобождении была отклонена, бежал из Парижа в Лондон, чтобы избегнуть тюремного заключения. Его сторонники утверждали, что Золя принесет больше пользы делу Дрейфуса на свободе.

Но Камилла была возмущена.

— Видишь, — заявила она, — значит, Дрейфус виновен.

А Огюст думал, как часто он хотел бежать, избавиться от «дела Бальзака», и сколько самообладания потребовалось, чтобы скрыть это от всех, и в особенности от Камиллы. Он ответил как можно спокойнее:

— Это только доказывает, что Золя не доверяет французскому правосудию.

Камилла с презрением сказала:

— Огюст, как ты можешь защищать Золя, ведь он перестал с тобой разговаривать из-за дела Дрейфуса? — И окинула его гневным взглядом, словно усомнившись в его уме.

«Почему она стала такой злой и обидчивой?» — с недоумением думал Огюст. Это испортило ему всю поездку.

III

Огюсту казалось, что в Париже все изменится к лучшему. Он хорошо отдохнул; здоровье Камиллы поправилось. Теперь, говорил он себе, они снова будут работать по шестнадцати часов в день, и это отвлечет Камиллу от мрачных мыслей.

Из-за «дела Бальзака» известность его столь возросла, что от покупателей не было отбоя. Он набрал множество новых заказов, главным образом от частных коллекционеров, и при усердной работе и строгой экономии мог теперь возместить свои потери и даже расплатиться с долгами.

Он понимал, что следует быть довольным, но он разрывался на части: «Врата» и памятник