Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

а был почти всегда добродушен, разговорчив и весел. Недуг, сведший Ф. М. через 6 лет в могилу, еще не развился, Ф. М. не задыхался, как впоследствии, потому позволял себе бегать и играть с детьми. Я, мои дети и старорусские друзья отлично помнят, как, бывало, вечером, играя с детьми, Ф. М. под звуки органчика[37] танцовал с детьми и со мною кадриль, вальс и мазурку. Ф М. особенно любил мазурку и, надо отдать ему справедливость, танцовал ее на диво, как настоящий поляк, он был чрезвычайно доволен, когда я, раз или два, высказала ему такое мое мнение.

Наша жизнь в Старой Руссе была вся распределена по часам, и это строго соблюдалось. Работая всегда по ночам, Ф. М. вставал не раньше 10–11 часов утра. Выходя пить кофе, он звал детей, и те с радостью бежали к нему и рассказывали все происшествия, случившиеся в это утро, и про все виденное ими на прогулке. Ф. М. поддерживал оживленный с ними разговор.

После 12 часов Ф. М. звал меня к себе в кабинет, чтобы продиктовать мне то, что он успел написать в течение ночи. Работа с Ф. М. была для меня всегда наслаждением, как я уже писала. Он с ранней юности (с 15 лет) был моим любимым писателем, и я про себя очень гордилась, что мне выпало на долю счастье быть ему полезной, работать вместе с ним, и что я первая из всех читателей слышу его произведения из уст его самого[38].

Обыкновенно Ф. М. диктовал главу романа по рукописи. Но если он был [не] доволен работою или сомневался в том, удалась ли она ему, то он обыкновенно не диктовал главу, а сначала прочитывал мне ее всю. Получалось более сильное впечатление, чем при обыкновенной диктовке.

У нас с самого начала нашей совместной жизни вошло в обычай, что я никогда не высказывала нарочно никаких похвал или критики прочитанной им главе романа. Даже видя, что он сокрушается по поводу неудачно написанной главы, я не утешала его уверениями, что она удалась и будет иметь успех. Я всегда говорила искренно: если мне нравилось — говорила, что хорошо, не нравилось — молчала. Федор Михайлович очень ценил во мне эту искренность, верил и судил по моему непосредственному впечатлению, которое производил на меня роман, о том впечатлении, которое он произведет на читателя (среднего, толпы, конечно), и как-то всегда случалось, что впечатление такого читателя впоследствии оказывалось одинаковым и что восхищало или угнетало меня — восхищало и угнетало читателей.

Из нашей старорусской жизни припоминаю, что раз как-то зимой Ф. М. прочитал только что написанную главу романа, о том, как девушка повесилась («Подросток», часть 1-я, глава девятая). Кончив чтение, он взглянул на меня и вскрикнул: «Аня, что с тобой, голубчик, ты вся бледная, тебе дурно?» «Это ты меня напугал!» — ответила я. «Боже мой, неужели это производит такое тяжелое впечатление? Как я жалею, как я жалею»[39].

Окончив диктовку и позавтракав со мною, Федор Михайлович читал или писал письма и во всякую погоду в половине четвертого выходил на прогулку по тихим пустынным улицам Руссы. Почти всегда заходил он в лавку Плотниковых[40] и покупал только что привезенные из Петербурга закуски, гостинцы, хотя все в небольшом количестве. В лавке его знали и, не смущаясь, что он покупает полуфунтиками, спешили показать ему, если появилась какая новинка.

В пять часов садились обедать вместе с детьми, и тут Ф. М. всегда был в прекрасном настроении. Первым делом подносилась рюмка водки старухе Прохоровне, нянюшке нашего сына[41]. — Нянюшка — водочки! — приглашал Ф. М. Она выпивала и закусывала хлебом с солью. Обед проходил весело, дети болтали без умолку, а мы никогда не разговаривали за обедом о чем-нибудь серьезном, выше понимания детей. После обеда и кофе Ф. М. оставался еще с полчаса или более с детьми, рассказывая им сказки или читая басни Крылова.

В семь мы с Ф. М. отправлялись вдвоем на вечернюю прогулку и неизменно заходили на обратном пути в Старорусский почтамт, где к тому времени успели разобрать петербургскую почту. Корреспонденция у Ф. М. всегда была значительна, и потому мы иногда с интересом спешили домой, чтобы приняться за чтение газет и писем. В девять часов детей наших укладывали, и Ф. М. непременно приходил к ним благословить на сон грядущий и прочитать с ними «Отче наш», «Богородицу» и свою любимую молитву «Все упование мое на тя возлагаю, мати божия, сохрани мя под кровом твоим!».

К десяти часам во всем доме наступала тишина, так как все домашние, по провинциальному обычаю, рано ложились спать. Федор Михайлович уходил в свой кабинет читать газеты; я же, утомленная дневной сутолокой и детскою беготнею, рада была посидеть в тишине и обыкновенно усаживалась в своей комнате и принималась раскладывать пасьянсы, которых знала до дюжины. С сердечным умилением вспоминаю я, как Ф. М. каждый вечер по нескольку раз заходил ко мне, чтобы сообщить вычитанное из газет или просто поболтать со мною (поделиться новостями), и всегда начинал помогать мне закончить пасьянс. Он уверял, что у меня потому не сходятся пасьянсы, что я пропускаю хорошие шансы, и, к моему удивлению, всегда находил нужные, но не замеченные мною карты. Пасьянсы были мудреные, и мне редко удавалось торжествовать без помощи Федора Михайловича[42]. Когда било 11 часов, Ф. М. появлялся в дверях моей комнаты, и это означало, что и мне пора идти спать. Я только просила его позволить разложить еще разочек, Ф. М. соглашался, и мы вместе раскладывали пасьянс. Я уходила к себе, все в доме спали, и только Федор Михайлович сидел за работой до трех-четырех часов ночи.

Первая половина нашей зимовки в Старой Руссе (с сентября по март) прошла вполне благополучно, и я не запомню другого времени, когда бы мы с Федором Михайловичем пользовались таким безмятежным покоем. Правда, жизнь была однообразна: один день так походил на другой, что все они слилися в моих воспоминаниях, и я не могу припомнить каких-либо особых происшествий за это время. Помню, впрочем, один трагикомический эпизод в самом начале, нарушивший на несколько дней наше спокойствие. Дело вот в чем: я прослышала, что торговцы в рядах получили с Нижегородской ярмарки партию нагольных полушубков для взрослых детей, и как-то сказала об этом Ф. М. Он очень заинтересовался, вспомнил, что сам когда-то ходил в нагольном тулупчике, и захотел такой же купить для нашего Феди. Отправились в лавки, и нам показали с десяток полушубков, один другого лучше.