Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Теперь второе. Всю жизнь я ел себя. Я жил в погрешности, был погрешностью и писал о погрешности в некотором равновесии. Т. освободила меня от самопоедания, и я перестал писать. Я знаю, самое главное — не писать, а быть. Я был в Эдеме. То ли это бытие, которое повелено? Я радовался, я рад был продолжать жить так и дальше in infinitum. Было ли это действительно infinitum или только indefinitum? Есть определенные ситуации, и то, что в одной ситуации грех, в другой — праведность. Раз, когда я уже лег спать, Т. спросила: спишь сном праведника? И я понял, я и раньше понимал это: я не праведный грешник, а лицемерный грешник, лицемерие было не сознательным, не намеренным и тем хуже — самой моей ноуменальной сущностью, монофизитизм — моя искренняя ложь или лживая искренность.

Гоголь не раз говорил о своей душевной черствости, то есть о маловерии. У меня душевная черствость, от этого монофизитизм. Душевная черствость — это слабость духа. Но если Гоголь умер от отвращения к этой слабости духа, от тоски по силе духа, то не есть ли это уже сила духа? Я опять оправдываюсь, но я действительно не нахожу себе места, не нахожу своего места в трансцендентной ситуации, в которую меня ввел Бог. Я бесконечно благодарен Ему за мою энтелехию, за подземный ручей, разлившийся и затопивший всё вокруг меня, за то, что я тону в нем, я верю, что в этом мое спасение, и всё же не могу установиться в нем, найти и понять свое новое место в жизни.

Мне казалось: вот я дошел до какой-то высокой ступени. И Бог послал мне опустошенный, невидящий взгляд. Я продолжал идти выше — так мне казалось. По человеческим понятиям, это и было выше. Может, и по Божеским, но, по-видимому, еще абстрактно, а не экзистенциально. В самом вопросе я нашел ответ на вопрос: что делать? и формулировал: быть не при деле — это и значит: не иметь где приклонить голову. И, по-видимому, испугался. Тогда Бог и послал мне неслучайную случайность. Я спустился вниз. Но, может, этот спуск был подъемом? Вергилий вел Данте по аду и чистилищу, а в Раю путеводительницей стала Беатриче.

12 октября. Когда в субботу я окончательно вернулся в город и после утомительного дня лег в свою старую кровать, я подумал: всё-таки удобная кровать, укромный угол в моей комнате. Но уже через день или два понял: да, удобная кровать, укромный угол, но в Пухолово в неудобной кровати я был защищен, ощущал Verborgenheit, за стеной была Т., она сама была моей стеной, за которой я укрывался от агрессии жизни, радиус жизни сократился, именно там была Verborgenheit, а здесь — Unverborgenheit, радиус жизни снова стремится к бесконечности, и я ощущаю себя точкой, затерянной в бесконечном пространстве, Господи, помилуй.

Вчера была Т. Около года тому назад Т. сказала: такие отношения не стоят на месте, идут вперед. Тогда я не понимал этого, Т. оказалась права. Но верно и другое: если отношения идут назад, то они прекращаются. Если же прекратятся, что останется мне? До неслучайной случайности самым главным для меня была радость страдания, тогда Бог принимал меня. Почему эта радость прекратилась? Не знаю, неслучайная случайность прекратила ее. Может, я зашел слишком далеко, заглянул в недозволенное? Может, возгордился? Во всяком случае это связано с посланным мне опустошенным взглядом.

Грех замыкает меня: от Бога, от ближнего, от себя самого. Почему я боюсь прекращения неслучайной случайности? Я окажусь снова один. Если раньше помимо главного — радости страдания — были и утешительные суррогаты — некоторые встречи и разговоры, то сейчас всё это мне совершенно не интересно и не нужно. Если Т. выключит меня из своей жизни, я останусь уже совершенно один, один в абсолютной пустоте, сам с собою перед Богом. Я знаю, к этому надо стремиться, но я боюсь этого, не могу вместить: страшно впасть в руки Бога живого. Это не то schaudern, которое было с Т., там была радость и трепет, а здесь только один страх. Я не могу вместить.

13 октября. Сегодня воскресение и пятая годовщина 13.Х.63. Вот что я записал в воскресение 11.Х.64, то есть в первую годовщину:

…я не понимал в своем окаянстве, что надо сделать сверхчеловеческое усилие, то есть сделать невозможное, что, может, еще не поздно совершить невозможное. Я закоренел в своем окаянстве, в возможном. Возможное, das Bestehende, поглотило меня.

Сейчас в чем-то аналогичная ситуация. Я тоже не совершил невозможное, закоренел в своем окаянстве.

Раз Т. сказала мне: когда ты заснул, у меня было к тебе материнское чувство, ты лежал рядом как ребенок.

Фома Кемпийский сказал: на том свете у тебя не будут спрашивать, сколько умных книг ты прочел, сколько умных книг ты написал, но что ты сделал. Если я сделал что-либо, если у меня и было в жизни что-либо красивое, то это мое отношение к маме и к Т. Первые недели в Пухолово во сне у меня часто бывали какие-то замещения: мама — Т. И больше всего я виноват перед мамой и перед Т. Я не совершил невозможного, хотя всегда знал, что Бог требует от человека не должного, а сверхдолжного, невозможного.

Моя вторая Страстная неделя началась в воскресение 10.Х. Тогда я понял, что главный грех — думать, что я сам, по своей воле что-то делаю или не делаю. Это относится и к неслучайной случайности, и об этом я писал в январе 1968 года: делаю не я, а виноват я.

Перед началом третьей Страстной недели был пустой, невидящий взгляд — 4.Х.12.Х я записал слова Исаака Сирианина: «Чистый сердцем тот, кто видит всех чистыми сердцем». — Но кто не видел ни одного своего ближнего чистым сердцем, кто ни в одном своем ближнем не видел сокровенного сердца человека, тот еще не знает, что значит: жив Господь, жива душа твоя. Я знаю это: в моей лестнице Иакова и в моей двери в жизнь.

В четвертую Страстную неделю, в среду 11.Х, я записал: что значит вообще стыд? Перед кем я стыжусь? Перед самим собою? Мне кажется, здесь есть некоторое несознаваемое лицемерие: а если бы я был внезапно перенесен в другое место, где меня