Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Феномен обоснованных массовых репрессий

2 июня 2022

Самое отвратительное (прежде всего в государственном речекряке, но не только в нем) выражение – «необоснованные политические репрессии». Если есть необоснованные, значит, есть и обоснованные, и значит, можно рационализировать кровавое хаотическое безумие советского террора, выделяя из него тех, кого убили ни за что, и оставляя за скобками тех, кого убили заслуженно.

И не скажешь ведь, что это какой-то бред, интуитивно разница понятна, да и не только интуитивно – в изданном центральным комитетом КПСС перестроечном справочнике о членах политбюро и секретарях ЦК всех поколений невозмутимо сказано, что из 193 человек «необоснованно репрессировано» 46, а трое «расстреляны за нарушения социалистической законности», и тут даже не нужно особых исторических знаний, чтобы назвать, по крайней мере, двоих из тех трех репрессированных обоснованно – Ежов и Берия, конечно (третьим напрашивается Ягода, но нет, он не был в политбюро; третий – это азербайджанский вождь Багиров, расстрелянный заодно с Берией).

От общей массы убитых советской властью мы с легкостью отделяем тех, кого не жалко – палачей. Их судили те же тройки или «специальные присутствия», что и обычных людей, на них так же навешивали выдуманные обвинения (и потомки того же Берии потом боролись в судах за реабилитацию, добиваясь даже снятия каких-то совсем лютых статей), их так же лишали всех положенных даже по кривым советским законам гражданских прав, и, даже имея в виду справедливость наказания, невозможно отрицать, что та справедливость явилась следствием совпадения – в массиве произвольно схваченных людей оказался некоторый процент тех, кто заслуживал казни, лотерея.

В эту лотерею, как мы понимаем, играли все, и некоторые выигрывали – типичный палач из тридцать седьмого года все-таки не сгнил во рву, а дожил, обвешанный орденами, до почетной пенсии, часто и работу имел приличную – начальник отдела кадров где-нибудь, или проректор университета, или вообще писатель. Служили два товарища в одной и той чеке, но одного расстреляли при очередной чистке, другому повезло, и какими бы эти двое ни были одинаковыми, у одного внуки так и живут с клеймом потомков сертифицированного палача, а у другого – ходят с дедовым портретом на «Бессмертный полк». Несправедливо, не находите? Хотя – да как тут вообще искать справедливость. Смертные приговоры советских судов и аналогичных им органов, по крайней мере, до наведения относительного порядка в середине пятидесятых (а тут обиженно крякнут из ада Роктов и Файбишенко) – заведомый беспредел и террор, любой приговор по умолчанию неправосуден, даже чисто уголовный. Читая, скажем, про свердловского пионера-маньяка Винничевского, стоит помнить, что, какими бы убедительными ни были доказательства по его делу, поймали и расстреляли его буквально те же люди, которые в остальное время ездили по городу на воронках, хватали и убивали невиновных. Да и даже формально приговор по Винничевскому – та же пятьдесят восьмая статья, которую ему накинули именно из соображений, если можно так выразиться, здравого смысла, человек объективно заслуживал казни, а по тогдашнему УК убийства и изнасилования детей карались недолгой отсидкой – другого способа расстрелять маньяка, кроме как за антисоветчину, не нашли. Попробуйте, нет, вы попробуйте отделить «хороших» от «плохих». Вам кажется, что это просто? Вот формально – исключаем из перечня невинно убиенных сотрудников НКВД, прокуроров, судей, а остальных оставляем – так? То есть, сортируя сталинское политбюро, мы признаем обоснованно репрессированным людоеда Ежова но, как при Хрущеве, спокойно реабилитируем людоеда Косиора, персонально ответственного в том числе за украинский голод?

Спорили в свое время о памятной табличке красному маршалу Уборевичу, палачу Тамбовского восстания – и допустим, по итогам споров репутация Уборевича и безотносительно табличек оказалась испорчена, и это как будто заслуженно, но никто при этом не трогает улицы Тухачевского, которому Уборевич в Тамбове, собственно, и подчинялся, да и сами красные маршалы в народной памяти, какими бы людоедами ни были, проходят по категории «Сталин перед войной поубивал всех полководцев, с которыми Гитлера победили бы за месяц». Хорошо бы и от этой легенды избавиться, но как? Никак, никак, вообще все – никак. Если доживем до такого искусственного интеллекта, которому по силам окажется изучить биографии всех миллионов убитых большевиками, окажется, что уж к концу-то тридцатых, когда за плечами у каждого уже было по двадцать лет жизни в советской реальности – далеко не только сотрудники НКВД могут считаться расстрелянными заслуженно.

В базе «Мемориала» человек совершенно верно записан колхозником – и поди разбери, это раскулаченный крестьянин перед тобой, или наоборот, активный участник коллективизации, у которого на совести десятки невинных душ. Студент – он просто студент или активный комсомолец, громивший какую-нибудь церковь или писавший донос. Уж доносчиков как участников самой распространенной и самой нетрудоемкой репрессивной практики среди убитых в тридцать седьмом году наверняка нашлась бы не одна тысяча. А сколько было расстреляно, допустим, участников гражданской войны – тех, у кого на руках заведомо больше крови, чем на руках их палачей из НКВД?

Быть активным членом советского общества тридцатых годов, не совершая при этом подлостей, в том числе самых кровавых – тяжелый труд и подвиг, на который были способны буквально единицы из общей тогдашней статистики. Разбирая всерьез каждое расстрельное дело, мы с ужасом обнаружим, что по-настоящему чистыми окажутся, может быть, только монахи, да и то не все. И следует из этого – что, признать советский террор правильным и закрыть вопрос? Разумеется, нет. Античеловеческий и людоедский характер советского режима никак не смягчается личными недостатками (даже самыми страшными) его частных жертв.

Реальная жертва большевизма одна – собственно народ, к которому принадлежим мы сами. Мы сами при этом не ангелы, но никакие наши минусы не оправдывают ни Ленина, ни его последователей. Даже если «плохие» составляют в реальности большинство убитых советской властью, лицом коллективной народной жертвы все равно будут хорошие, даже без кавычек – хорошие в основном, обычные люди, которые без большевизма прожили бы каждый самую заурядную, но прежде всего человеческую жизнь, не уничтоженную выстрелом палача и не растленную комсомолом, партией и колхозным движением.

Списки убитых нужны не для того, чтобы выяснять, кто был лучше, а кто хуже, а чтобы хотя бы посмертно вырвать у красного дьявола те имена, которые он хотел бы предать забвению. Он ведь не видел разницы между академиком Вавиловым и чекистом Ягодой, между поэтом Клюевым