Ключи от Хогвартса. Культурные коды вселенной Гарри Поттера - Галина Леонидовна Юзефович

давлением католических властей принявших христианство, но при этом не до конца утративших связь с иудейской ученостью. Так что, испросив дозволения у супруги, Николя Фламель надевает паломнический плащ, закрепляет на шляпе ракушку – символ святого Иакова – и пешком отправляется в Испанию, к святыне Сантьяго-де-Компостела, по дороге внимательно присматриваясь к окружающим.

И вот наконец Фламелю улыбается удача – один из его попутчиков, «добрый христианин по вере, иудей по рождению» мэтр Кончес оказывается именно тем, кого он ищет. Переведя с его помощью ключевой фрагмент (и, возможно, приложив руку к его безвременной кончине, хотя на этот счет что-либо определенное утверждать сложно), наш отважный нотариус возвращается в Париж, где получает вожделенный эликсир и обретает неиссякаемый источник золота.

Благоразумие Пернелль помогает Фламелям сохранить их неслыханное сокровище в тайне – они живут в достатке, щедро одаряют церкви и детские приюты, но не купаются в роскоши и не кичатся богатством. Однако все имеет свой конец – в 1399 году Пернелль умирает, а вскоре за ней следует и ее безутешный супруг.

Этот вариант истории (за исключением, конечно же, смерти рассказчика) мы знаем из книги самого Николя Фламеля «Иероглифические фигуры» – довольно, признаться, сомнительного манускрипта, сохранившегося в единственной копии XVII века и, скорее всего, примерно тогда же и написанного. В ней, как вы видите, нет никаких упоминаний о бессмертии – только о «трансмутации металлов».

Однако в дальнейшем начинает происходить странное. Могила Фламелей на кладбище Невинных якобы оказывается пустой, что порождает слухи о том, что смерть Николя и Пернелль была инсценировкой. А потом самого достопочтенного нотариуса с супругой начинают встречать в разных местах – то в пригороде Лондона во времена царствования королевы Елизаветы I, то в Парижской опере накануне Великой французской революции, то в фешенебельном отеле Вены вскоре после падения Наполеона. Одна из самых ярких таких встреч описана в воспоминаниях французского путешественника и ориенталиста Поля Люка, в начале XVIII века по заданию Людовика XIV объехавшего Ближний Восток и Малую Азию в поисках древностей. По словам Люка, на территории современной Турции он встретил чету Фламелей, которые сообщили, что только что вернулись из Индии, – оба были в добром здравии и планировали новые путешествия.

Поль Люка и сам обладал довольно неоднозначной репутацией – многие считали его магом и чародеем, так что, возможно, его встреча с Фламелями была неслучайной. Более того, в экспедиции Люка сопровождал юноша-маронит (араб-христианин) по имени Ханна Дияб. В скором времени Диябу предстояло прославиться в довольно неожиданном амплуа: именно с его слов французскую версию сказок «Тысячи и одной ночи» записал другой известный ориенталист того времени Антуан Галлан. Отдельно интересно, что Ханна Дияб продиктовал Галлану в том числе две самые популярные сказки сборника – «Аладдина» и «Али-Бабу и сорок разбойников», которые позднее не удалось обнаружить ни в одном арабском первоисточнике. Судя по всему, Дияб сам их и сочинил – если, конечно, не услышал эти чудесные истории от прожившего на тот момент триста с лишним лет и многое повидавшего Николя Фламеля…

Впрочем, здесь мы откровенно вторгаемся в пространство фантастического – все эти сюжеты вполне могли бы найти свое место на страницах книг Джоан Роулинг, но остались за пределами повествования. Средневековый алхимик, нотариус и путешественник Николя Фламель ненадолго возникает из небытия в «Философском камне», но лишь для того, чтобы наконец обрести вечный покой. Впрочем, с этими бессмертными никогда не знаешь наверняка – может быть, они с супругой просто предпочли в очередной раз инсценировать свою смерть и исчезнуть, а через пару веков кто-нибудь вновь с ними встретится на Суматре или в Южной Америке.

На каком языке они колдуют?

«Экспеллиармус!», «Экспекто патронум!», «Люмос!» – заклинания, которыми пользуются герои «Гарри Поттера», не нуждаются в переводе, их значение и без того понятно людям по всему миру. Однако в действительности почти все эти слова и выражения можно перевести – более того, они наследуют вполне почтенной традиции, также восходящей к Средним векам.

На протяжении большей части человеческой истории практики, которые мы называем магическими, не были надежно отделены от религиозных или рациональных. Отвар коры дуба (его и сегодня используют в качестве природного противовоспалительного средства) в средневековой Ирландии действовал куда лучше, если сопроводить его определенным заговором. А своевременное прочтение молитвы Пресвятой Деве Марии радикально усиливало эффект от пропаривания или, напротив, холодного обертывания. Соотношение магической и рациональной (или, если угодно, духовной и материальной) составляющих в процедуре могло быть различным – иногда молитвы и заклинания (а иногда что-то среднее между этими двумя типами текстов) были главным или единственным механизмом воздействия. Кстати, если человека обвиняли в колдовстве, то использование зелий считалось отягчающим обстоятельством, в то время как к заговорам средневековые судьи относились снисходительно. (Так, молодую женщину по имени Масе Валетт, в 1387 году обвиненную в том, что она ведовством довела до смерти королевского солдата, спасло от казни лишь то, что в своем деле она использовала исключительно заклинания и не прибегала к «химии».)

То, что мы назвали бы магией, применялось с разными целями – для любовного приворота или отворота, для причинения вреда или, напротив, избавления от него, для прорицания будущего, для обеспечения защиты или покровительства. Но все же главным образом магия использовалась в медицине. Заклинания, призванные человека вылечить, были устроены по-разному. К болезни можно было обращаться как к существу – изгонять, уговаривать, «переводить» на животное или неодушевленный объект (если, утешая разбившего коленку ребенка, вы приговариваете: «У кошечки боли, у собачки боли, а у Машеньки не боли», вы, в сущности, тоже колдуете). Можно было адресоваться к бесам (с целью их изгнать или умилостивить) и святым. Можно было использовать геометрические фигуры и анаграммы (об одном таком заклинании речь пойдет ниже), а можно было в том или ином виде комбинировать разные способы. Единственное непреложное правило касалось языка: он должен был отличаться от языка бытового, разговорного. Нельзя же, в самом деле, обращаясь к иномирным сущностям, разговаривать с ними как на кухне с мужем.

В средневековой Европе языком науки и церкви была латынь – именно она воспринималась как особый, сакральный язык и потому, конечно же, была оптимальным языком для магических формул. Проблема состояла в том, что латынь в те времена знали немногие – даже рядовые священнослужители скорее заучивали сакральные тексты и молитвы, чем по-настоящему их понимали. Поэтому в большинстве случаев заговоры и заклинания не столько произносились на латыни, сколько латынь имитировали. Латинские корни украшались какими-то небывалыми