Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Я уже замечал, что это была замкнутая, ушедшая в себя девушка. И теперь она с завидным прилежанием следовала указаниям режиссера, изображая дочь, безропотно повинующуюся отцу, несмотря на всю трудность задачи, которую тот перед ней ставит. Полоний, как известно, хочет доказать королеве и королю, что их сын и пасынок любит Офелию, — она же должна держаться уклончиво и подталкивать его к очередному признанию, чему и станут свидетелями эти трое, прячась за одним из стенных ковров, играющих столь большую роль в пьесе.

Правда, коврам неоткуда взяться здесь, в поле, где блестят оставшиеся после дождя лужи. Клавдий, Гертруда и Полоний попросту отходят чуть в сторону и неподвижно там стоят. И вот появляется молодой — к слову, не такой уж и молодой — принц, бормоча что-то не слишком вразумительное о жизни и смерти, небытии и бытии. Он дает Офелии советы[99] и, как сказано, осыпает оскорблениями, но все-таки признается, что искренне ее любил. Она через силу выдавливает: «Действительно, принц, мне верилось». На что Гамлет, не заботясь о правдоподобии, бросает: «Я не любил вас». Офелия: «Тем больней я обманулась».

Первую реплику ей кое-как удалось произнести, но в начале следующей она задрожала всем телом и у нее перехватило дыхание, так что слов нельзя было разобрать. Актрису сотрясали рыдания, ее руки взлетели вверх и, словно отделясь от нее, на несколько мгновений зависли в прояснившемся небе, — после чего она повалилась в грязь, да так и осталась лежать, по-прежнему дрожа. Ее поспешили поднять на ноги, она смотрела отсутствующим взглядом, не узнавая тех, кто бросился на помощь. Чем это могло объясняться? Повторением недавнего странного крика? Или всплеском эмоций актрисы в кульминации поразительной, что ни говори, сцены? Вряд ли: когда девушке наконец помогли встать, ее помутневшие глаза были все еще закачены, голова падала то на одно, то на другое плечо. Что-то ею владело — вот только что, кто? Репетицию пришлось на время отложить, но могла ли она когда-нибудь возобновиться?

Затем похожее чувство, столь же чрезмерное и оттого таинственное, нахлынуло на другого актера — представителя бродячих комедиантов, включенных Шекспиром в состав действующих лиц трагедии. Это произошло, когда он декламировал перед внимательно слушавшим Гамлетом отрывок пьесы из своего репертуара: рассказ Энея, который описывает Дидоне, уже воспылавшей к нему страстью, последние часы Трои. Комедиант возглавлял труппу, только что прибывшую в Эльсинор, и Гамлет, вспомнив, что эта пьеса или поэма написана просто и искусно, намеревался, по всей видимости, предложить сыграть ее в один из ближайших вечеров. Как ни странно, принц знал наизусть целые куски текста и начал было читать свой любимый монолог о гибели Приама, но, продекламировав первые стихи — действительно с большим чувством меры (так, во всяком случае, рассудил Полоний) — остановился и предложил продолжить чтение профессиональному актеру.

Мы, как и Полоний, слушали, все шло как нельзя лучше, комедианты и любители театра перебрасывались шутливыми, беспечными фразами, — этой естественности, собственно, и ожидал от них Шекспир. Но как только актер подхватил оборванную реплику, мне показалось, что ему тяжело бороться со стремительно нараставшим волнением. Он, однако, продолжал декламировать и, ненадолго позволив дурню Полонию себя прервать, дошел до смерти Гекубы. И тут его колени задрожали, голос осекся. Понятно, что автор пьесы, сам взволнованный, рассчитывал и в этом случае вызвать прилив эмоций. Рассказ о Приаме, сраженном ударами меча, о потрясенной Гекубе — что может волновать сильнее? Произнося эти безусловно превосходные стихи, трудно было не измениться в лице, сдержать подступившие к глазам слезы.

Но как он закричал! То был крик смертельно раненного животного, нет, еще более страшный — и актер испустил его как раз в ту минуту, когда рассказывал о вопле самой Гекубы, взывавшей к богам на стенах Трои! Этот крик выплеснулся из бездны, какой я не мог вообразить ни в одном человеческом существе. Он вобрал в себя рыдание старой царицы, слился с ним, взорвал его изнутри и унес в небесную высь, не давая ему, впрочем, смолкнуть. Конечно, это был крик, прямо вытекавший из текста пьесы, крик человека, которого шатало; но он был и чем-то большим, чем-то иным, совсем иным. Наряду с ужасным страданием в бездонном хриплом голосе ясно звучало неожиданное чувство: я бы отважился назвать его немыслимой нежностью. Как в случае с Офелией несколькими днями раньше, у меня, у всех нас осталось впечатление, что некая безмерная сила проникла в гораздо меньшее существо, подавляя его собой. Причем, как и в тот раз, желавшая не уничтожить его, а с ним отождествиться. Актер, впрочем, пришел в себя гораздо быстрей. Он сказал нам, что, крича, видел — да, видел наяву — лицо Гекубы, видел ее жалкие руки, простертые к окровавленному телу Приама. Но в ту самую минуту, как он это говорил, у нас за спиной раздался громкий возглас. Кто-то заметил, что актер, игравший Гамлета, лежит без чувств в двух шагах от нас, уткнувшись лбом в клочковатую траву.

Этот исполнитель главной роли, по темпераменту, однако, скорее сдержанный, неизменно приветливый, отзывчивый, внушавший нам симпатию, поднялся и, ничего не говоря, продолжил работу с режиссером. Тем не менее нас в дальнейшем поразил больше всех именно он. Попытаюсь рассказать, не знаю только, получится ли. Дело на этот раз происходит ночью, после того как прервался задуманный Гамлетом спектакль о правителе, погибшем от руки брата. Актеру предстоит показать, насколько обрадовал принца, чью роль он играет, вид растерянного Клавдия, такого же братоубийцы. Однако на опустевших подмостках появляются двое придворных: Розенкранц и Гильденстерн, явно подосланные королем. Гамлет потешается над ними, выставляет на смех, конфузит — все помнят знаменитую сцену с флейтами. Он велит дать ему одну. Сейчас принц с иронией осведомится, может ли Гильденстерн извлечь из нее мелодию.

Итак, актер, изображающий Гамлета, берет инструмент, указывает на отверстия, которые нужно закрывать пальцами, и мы видим, как он готовится схватить отдернутую руку, со смехом — этот смешок был у него так хорош — притягивая ее к тоненькой деревянной трубочке в перекрестных лучах трех или четырех ламп, установленных по распоряжению режиссера. Но в этот самый момент наш друг резко, как будто его поразила неожиданная мысль, застывает на месте.

Он огляделся вокруг, посмотрел направо, налево, в обступившую нас темноту, перевел взгляд на нас — о, какие глаза! — потом на флейту… И вот тут — тут, словно очнувшись от сна, он приложил инструмент к губам и, хотя прежде ни разу