Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

не брал его в руки, начал играть. И, поверьте, очень долго, так, во всяком случае, запомнилось мне, звучала изумительная музыка, которую нельзя было назвать иначе как божественной. Пальцы актера легкими тенями пробегали по светящимся ладам. Из вещицы, обычно используемой для приманивания птиц, лились немыслимые звуки. Глубины окружающего мира — этого мрака, этого ветра — пришли в движение: казалось, он сейчас разлетится вдребезги, с такой яростью нездешняя, не принадлежавшая к нему музыка наполняла скромные земные формы своей красотой, слишком совершенной и в то же время слишком человеческой… Есть ли смысл в том, что я говорю? Не стану описывать более подробно то, что с самого начала нельзя было выразить словами. Может быть, нам все это привиделось. Может быть, мы всего лишь слушали мелодию времен Шекспира в прекрасном исполнении. Как бы то ни было, наш друг довольно долго демонстрировал искусство, в котором ничего не смыслил и о котором, выйдя из транса и ошеломленно глядя на вновь замолчавшую флейту, мог вспомнить только, что абсолютно с ним незнаком. Он как-то жутко взглянул на нас, повернулся спиной и, словно приподняв занавес, сотканный светом ламп, исчез в темноте, я думаю, на добрый час. А мы — мы терялись в догадках. В тот вечер мы впервые испытали настоящий страх.

И вскоре наш страх сменился ужасом. Однажды утром мы готовились возобновить работу, режиссер собрал всю труппу, был замечательный солнечный день, мы вполголоса разговаривали друг с другом… «А где Гамлет?» — удивился кто-то, и почти сразу мы услышали еще один крик, самый кошмарный. Все повскакивали со своих мест. В ста шагах от нас отвесно поднялось к небу пламя, жгуче-красное, с чем-то черным внутри, и тут же погасло. Поверите ли вы мне? Мы бросились туда бегом. В нетронутой траве лежало тело актера, которого назначили на роль мнимого безумца, сожженное более чем наполовину. Не обуглена была только голова, прикрытая согнутой изо всех сил правой рукой: он, без сомненья, пробовал защититься. От чего? Мы не могли понять. От молнии? Исключено. Небо с самого утра было синим: бесконечно синим и спокойным.

Режиссер закрыл актеру глаза. Мы перенесли тело в один из наших фургонов и покинули край травяных лугов и больших камней, где пытались играть трагедию Шекспира.

III

Сегодня, спустя много лет, я продолжаю искать причину или по меньшей мере смысл событий, положивших конец нашей мечте поставить «Гамлета». Чем были эти крики, эти рыдания, эта музыка, это пламя? Всего лишь долгой серией случайностей? Я хотел приучить себя думать так, но не смог. И теперь, старея, вынужден склониться к иному объяснению, которое, увы, дает ответ на все тогдашние вопросы. По-видимому, где-то вне нашего мира существует бог, не удовлетворенный своим творением. Он предпринял его с полной уверенностью в собственных силах и, более того, с определенным представлением о прекрасном, чему и сейчас могут служить доказательством наши горы, наши лучистые реки, но вскоре заметил, что живые существа, которым он придает облик, не отвечают его желаниям, — результат вполне естественный, поскольку любое творение, на каком бы уровне оно ни совершалось, родственно письму, то есть некоему — может быть, наиболее важному — вместилищу бессознательных мыслей того, кто пишет. Бог был вынужден признать, что в нем есть неведомая и непознаваемая часть: бессознательное. Ему нравилось, забавляясь, разрисовывать шкуру зебры, но он не мог не понимать, и притом с чувством острого беспокойства, что в ней есть ускользающий от него смысл, секрет, к которому он никогда не подберет ключа. Таков же и смех девочки-подростка, переходящей улицу вместе с юношей, смех, чем-то близкий и страху, и надежде, которые равно непостижимы… Бог понял: кто-то в нем, кого он не знает, вносит разлад в его намерения, мешает его мыслям проясниться, приводит в расстройство его умственные способности. Кто-то? Может быть, его власть была оспорена не одной волей, а сразу несколькими. Он пустил по ветру, задувавшему из этой бездны, свои планы, так и не доведенные до конца.

Естественным было и то, что, пораженный своим открытием, этот бог заинтересовался театром, где некоторые его создания, беспокойные, как и он, творят на свой лад воображаемые миры — новое небо и новую землю — и, подобно ему, ощущают, что их словам никак не дает соединиться рассеивающая сила чьего-то невидимого присутствия. И еще естественнее то, что он привязался к «Гамлету», пьесе, в которой особенно хорошо видно, как бессознательное, эта вечная и темная широкая река, вдруг целиком заливает наш ум. Разве в этой пьесе Гамлет по-настоящему говорит? Нет, его голос спотыкается на еще не вполне внятных мыслях; принц подбирает ускользающую нить, но сбивается снова; ему как будто мешает непреодолимое торможение[100]. Отчего приунывший бог и заключает, что, вслушиваясь в произведение Шекспира, он сможет пройти сквозь запертые двери в нем самом или хотя бы поймет, что его поражение было таким же предрешенным, как, например, движение светил по орбитам: бесцельная, ничего не значащая музыка.

Бог начинает бродить вокруг пустынных мест, где мы пытаемся понять «Гамлета». Наблюдает за тем, как актеры, обсуждающие свою работу, реагируют на текст пьесы, толкуют его смысл. Что происходит с чувствами Гамлета — актера, играющего Гамлета, — когда этот человек, с виду совершенно обычный, оскорбляет Офелию, бросает вызов Лаэрту, заставляет Клавдия выпить яд, уже разливающийся, как он сознает, в нем самом? Не нужно ли ему, богу, проникнуть в него или в других, ощутить изнутри, что там — какое странное слово — разыгрывается, оценить потенциал наблюдаемой игры и, может быть, способствовать раскрытию невероятной способности, таящейся в природе людей, в этом поле, некогда оставленном под паром? Вот почему бог хочет воплотиться то в одного, то в другого актера, даже в определенный момент их игры, в неявное значение той или иной реплики, с которой они внезапно сливаются воедино без остатка. Движимый сочувствием, неудержимой тягой, надеждой, бог готов наполнить хрупкие человеческие тела клокочущим жаром своей бесконечной силы. До сих пор он оставался замурованным внутри нее, вопреки всему таинственно неполной, но теперь пытается прорыть через этих людей лаз, ведущий наружу.

Череда событий, омрачавших, а затем, как описано выше, прервавших репетиции «Гамлета», показывает, что он снова — нам ни за что не понять сумеречной тоски, с какой он в эту минуту окинул опустошенным взглядом все живое, вместе с далекими облаками в огне, землей, покрытой бесчисленными камнями, — да, он снова потерпел неудачу, обнаружив, что не может испытывать