Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

опять, с новым напором. Прислушиваюсь еще, и вот снова — да, те же интервалы, нет причин сомневаться. Словно какой-то знак пытается сбросить с себя власть случая. Я сплю? Или что-то привиделось самому случаю — случаю, дреме материи?

Эта форма, эта, может быть, осмысленная реплика повторяется сегодня ночью не раз и не два. Иногда ее подолгу не слышно — видимо, потонула в бессвязном водяном гуле. Но, стоит мне потерять уверенность в ее существовании, как я различаю эту реплику вновь, иногда очень смутно, словно она сама себя сводит на нет — и все же напоследок она звучит так громко, так близко! Нет, я больше не сомневаюсь, не хочу сомневаться! В прерывистом шуме ливня скрыт музыкант: он извлекает из него звуки, создает ритм. И он любит свой набросок, иначе бы не повторял его раз за разом. Любит.

Возможно, он хочет даже, чтобы в нашем, чужом для него, мире кто-нибудь этот набросок услышал. Но дождь почти мгновенно прекращается, смолкает. Еще несколько капель: промежутки все больше, больше, наконец — глубокая тишина.

II

Он поворачивается к женщине, которая спит рядом или, ровно дыша, кажется спящей.

«Ты слышала?» — спрашивает он.

«Да».

Она тоже поворачивается к нему, открывает глаза, еле различимые в темноте, пристально на него глядит.

«Да, — повторяет она. — Кто-то из заключенных».

И, видя, как он удивлен, продолжает: «Ты же знаешь, мы в тюрьме. А где он, ты спросишь? В одной из камер».

«Смеешься надо мной?»

«Нисколько…»

И в самом деле: теперь у него в руках барабан, привезенный кем-то, уже не вспомнить, из далекой азиатской страны. Каркас из дерева и меди, на него натянута тонкая кожа. Сколько раз, борясь со своей неуклюжестью, он стучал пальцами по чутко отзывавшейся поверхности и, в надежде заново составить ускользнувшую фразу, почти вплотную прижимал ухо к ободу! Как если бы писал на бумаге и рассчитывал, что его слова, повинуясь неведомой воле, исходящей из-под спуда языка, отступят от привычного смысла. Он вслушивается. Это он сам производит звуки и отмеряет интервалы между ними? Или они приходят издали, из очень дальних мест — если, конечно, он правильно воссоздает загадочное сочетание?

Нерешительность с той стороны и с другой. Несколько постукиваний, потом, словно кто-то где-то задумался, тишина, и снова удары по тугой коже, мои ли, его ли, иногда более частые. Кто заговаривает оттуда со мной? Или: с кем хочу говорить я? Но ведь все это — только сон, правда? Сновидение, которым становятся слова. Греза материи. С чего бы там, в мировом шуме, быть кому-то? А может быть — что более вероятно, — меня самого не существует?

III

Снова жар летней ночи и, время от времени, проливной дождь. О чем ты думаешь? — спрашивает его женщина, лежащая рядом, нагая, доверчивая. Но как ответить? Громкий шум, производимый случаем, — вместе всё и ничто — возобновился и заполняет мир еще более властно, разрушая любые иллюзии, накидывая на мужчину и женщину свою бескрайнюю простыню, которая превращает их в единое тело… Тело? Нет, скорее пространство, где не найдешь ни верха, ни низа, не найдешь ничего, что могло бы реять в этой пустоте, растягиваемой все шире стуком капель по жестяной крыше: промежутки между звуками теперь не меньше, чем между звездами. «Но ты-то, ты, по крайней мере, существуешь?» — спрашивает он, сжимая ее в объятьях. «Да — отвечает она, — разве ты не слышишь, что я с тобой говорю?» Своими губами он ищет другие губы: это и есть слова исчерпывающего ответа.

Еще раз об изобретении рисунка[115]

Все-таки не самое легкое занятие — чертить на стене фигуру возлюбленного, когда он лежит в одной постели с юной рисовальщицей. Та, хотя и держит в руке мел, ни за что не хочет отстраниться от молодого человека, по-прежнему обвивая его другой рукой. Он, ко всему прочему, ворочается, мешает ей, не дает сосредоточиться, отвлекает от работы, так что лампа, стоящая за кроватью, отбрасывает на красивую беленую стену две крайне причудливые тени, тоже беспрестанно движущиеся. Попробуйте в такой сумятице не сбиться, выводя куском мела очертания плеча на шероховатой известке!

Теперь понятна будущая историческая судьба рисования, иначе ее было бы трудно объяснить. Дочь коринфского гончара пытается чертить быстро, схватывая силуэт плеча — или, кто знает, бедра, — но ее черта отрывается от контура, ныряет вглубь тени, медлит там и возвращается лишь против воли, соединенная с мыслью, от которой, похоже, трудно отделаться: ведь вместо того чтобы перейти к руке — а рука эта поднята и тянется вперед, словно желая коснуться изображения на близкой стене, — девушка, следившая, как ей казалось, только за одной линией, сейчас рисует… что же? Что-то вроде дерева, ветви, раскинутые во все стороны, стаю птиц, летящих с негромким многоголосым криком в грозовом небе.

Она думала сохранить себе на память один-единственный абрис. Но для этого приходится напрягать воображение, переживать, мечтать. Как прекрасны эти минуты! Из них вырастет вся история рисунка, даже вся история живописи. Нужно, впрочем, возвращаться к работе, время не терпит, юноша, воспоминание о котором девушка хочет сберечь, скоро уйдет! «Не шевелись хоть сейчас, пожалуйста!»

Ладно тебе! Он берет руку рождающейся художницы в свои руки, нежно разжимает ее пальцы и кладет осколок мела на стол рядом с кроватью, туда, где горит лампа, свет которой проходит сквозь века.

О постановке «Отелло»

Он быстро догадался, почему желание поставить «Отелло» неизменно возвращает его к воспоминаниям детства, когда по вечерам он сам или его близкие, сжимая и разжимая пальцы, развлекались игрой теней на известковой стене. Там, колеблемые зыбким пламенем свечи, появлялись фигуры: это, говорили ему, испуганные люди пятятся от наступающего на них волка с разинутой пастью. Страшно было? Пожалуй, не слишком, но, помнится, как-то тревожно, и эта тревога не утихала в нем, пока ночью ее не сменяли первые сны.

Но дело было не только в этой игре! Едва лишь он собирался задуть другую свечу, с которой его отправляли спать, и поворачивался лицом к стене алькова, где стояла кровать, на него накатывал настоящий страх: прямо перед глазами грозно вырастала тень подушки, загадочная, фантастическая черная масса, шевелящаяся, словно в ее глубине ворочалось, задыхаясь, живое существо. В раннем детстве он всегда боялся колышущихся теней на стенах. Ему казалось, что за пределами светлого круга,