Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

не выглядели бы на сцене. А моменты, когда две тени смешивались, неожиданно вступая в поединок! В их внезапных бросках, сплетениях явственно чувствовался натиск тьмы. Но только ли тьма теперь, с началом этого опыта, влияла на происходящее? До конца ли она, получив возможность самостоятельного существования, обособилась от иной интуиции, сразу же и совсем не там, где можно было ожидать, напомнившей о себе?

Увы, организатор эксперимента с театром теней вынужден признать, что не может предоставить злу, которое хотел победить, полную свободу действий — иначе говоря, вырвать из его когтей человеческое лицо, имеющее, по его убеждению, глубоко отличную природу. Там, где стерлось лицо, проступил жест. И хотя жесты теней во время репетиций «Отелло», как правило, рисовали на светящемся экране безрадостную картину мрачной, примитивной, суетливой жизни, копошения насекомых, шевелящих жвалами и сгребающих добычу в пасть, встречались и такие, в которых — правда, ненадолго, на мгновение — сквозила грация и, более того, нерешительность: как бы припоминание среди этой тьмы какого-то зова, услышанного ранее. Особенно часто это происходило в последних сценах пьесы, следующих за разговором Эмилии и Дездемоны. Наклон вперед, рука, тянущаяся к другой руке, то, как Дездемона привстает и, окаймленная белоснежным фоном, делает несколько шагов, — из всех этих движений световой луч не мог вытравить ни эмоций, переполняющих героиню, ни надежды, от которой она не в состоянии отказаться. План режиссера потерпел здесь неудачу. Жесты тоже становятся лицом, и он не может не видеть, что ему не удалось отделить от печальной реальности, которую призван показывать театр теней, то, что в его представлении эту реальность превосходит.

Что же делать? Режиссер принимает естественное решение: отказаться от актеров, носителей неустранимой противоречивости человеческого удела, и иллюстрировать текст «Отелло» тенями иного рода. Можно обойтись незамысловатыми имитациями живых существ: тут помогут манекены из магазина художественных товаров, предлагаемые художникам, которые не хотят нанимать натурщиков. Четыре деревянные конечности на шарнирах. Яйцевидные головы без выраженных черт. С помощью этих до предела упрощенных фигурок вполне можно воспроизводить сцены «Отелло»: надо будет лишь посадить рядом с манекенами машинистов сцены, чтобы те их приподнимали, двигали, даже не пытаясь скрыть свое присутствие, ведь их собственные тени внизу, на уровне пола, только усилят тревогу, внушаемую сюжетом пьесы. И действие будет развиваться рывками, с паузами, со скрипучими сдвигами картинки — но не обнаружит ли таким образом и собственную материальную природу, чуждую любому смыслу, само время, время как таковое, пускай и причастное к поступкам и ситуациям, которые мы признаем наиболее человеческими? Пронизывающее наиболее интимные контакты между людьми.

Режиссер купил несколько манекенов: в обычных магазинах почему-то тоже есть нужные, притом в человеческий рост. И расставил перед своей верной лампой, правда не без труда: они стояли нетвердо, валились друг на друга, хотя иногда, находя опору в одной из конечностей соседа, могли краткое время держаться, не падать.

Но как же он был поражен! Уж не во сне ли он лихорадочно ворочал эти громоздкие, неподатливые конструкции? Как бы то ни было, тени, которыми он манипулировал при помощи своих многочисленных манекенов, отнюдь не расстались, не порвали наконец, как он рассчитывал, с призрачными следами нашей всегдашней надежды — наоборот, они, казалось, только об этой надежде и говорят, чертя на экране ее знаки и побуждая его их разгадывать: эта белая страница, эта незаполненная белизна, служившая фоном для их странной жизни, словно делала им таинственное предложение, манящее и в то же время непостижимое. Тени теперь были совсем другие, не такие, как раньше, абстрактные, переплетающиеся, путаные, невразумительные, — да, но при этом они, против всяких ожиданий, напоминали письменный текст!

Потрясенному до глубины души режиссеру чудилось, что загадочные буквы, если не слова, которых не знает ни он, ни кто-либо еще, силятся оформиться и наполниться смыслом в этом пространстве между настоящим и неведомым будущим. Какая-то письменность, язык, а то и, может быть, чья-то речь пытается откликнуться на предложение, сделанное или переданное белизной, говорить с нею. Материальная основа мира по-прежнему, даже особенно пугающе, присутствовала в этих контурах, в их выступах и выемах, но теперь она, казалось, была проникнута действием нового рода, признававшим, что тени на экране вызваны к жизни упорством света. Происходило сражение знаков с тьмой, которое мысль, внушаемая пьесой Шекспира, — умозаключение всяческих Яго, без конца и счета множимых жизнью, — объявляла, однако, заведомо проигранным. Этого столкновения режиссер с первого же дня, делая выбор в пользу театра теней, хотел избежать, поскольку верил — если вообще во что-то верил — лишь в благодать, нисходящую не из нашего низкого мира.

Решиться на такой риск, без сомнения, было трудно. И вскоре глава труппы бунтующих теней избрал принципиально иной путь. Что же он придумал, что сделал? Он погрузил манекены в небольшой грузовик и уехал ночью за город: там он нашел подходящее поле, усеянное высокими каменными глыбами, развернул в лучах луны, на этот раз между землей и небом, старый экран, зажег лампу, свалил перед ней, горевшей ровным, словно равнодушным к его замыслу пламенем, груду своих мертвых актеров и принялся их устанавливать в вертикальном положении — шатких, норовящих, по обыкновению, рухнуть. Расчет заключался в том, чтобы, перемешав тени манекенов с тенями камней, то есть со случайной, ничего не значащей осыпью вселенского хаоса, наконец стереть с экрана память о лице, утвердить здесь, в придонном слое небытия, ту истину, которая отрицает лицо. А тем временем текст «Отелло», доносясь из граммофона, стоящего в траве, пусть дальше ищет свой путь.

Нужно ли рассказывать, что произошло? Человеческое не изгладилось из самых необычных, даже самых страшных теней, которые режиссер, перемещаясь среди нагромождения глыб, пробовал сочетать то так, то иначе. В этих диких, бессмысленных построениях иногда все так же проглядывало… что же? Я бы сказал, поникшая голова Дездемоны, ее неземное лицо — задумчивое, бесконечно печальное, но не теряющее надежды. И когда, смывая тени с экрана, забрезжил дневной свет, он был вынужден в одиночестве — усталые машинисты покинули его уже давно — грузить манекены обратно в грузовик. Вскоре он был вынужден понять то, чего не знал или не хотел знать, — что быть собой и прикасаться к высокому смыслу можно лишь в том случае, если не разлучаешь человеческое лицо с плотью; что крошечный цветок абсолюта должен расцветать только в материи мира, какой бы ужасной она ни была.

Большой голос

Я находился в стране Шекспира. Жил я у друга — университетского преподавателя,