Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

чувство, производящее переворот в Офелии; что не понимает даже, почему актер задыхается при мысли о Гекубе; что музыка, рождающаяся в тот момент, когда Гамлет считает себя сбросившим оковы любых разновидностей торможения, — это лишь сноп искр, блеснувших над землей и тут же растаявших в воздухе. Что же он ощутил? Что в глубине материи, с которой он слит, встает преграда, заслоняющая от его глаз то, что ищет себя в человеческом существе и чему даже в нем не удается прорваться наружу. Что в тот самый миг, когда он считает себя способным выразить обычную человеческую боль, его заставляет проглатывать слова всемогущее, всепоглощающее, как ночь, торможение.

Не абсурдно ли это объяснение странных происшествий, свидетелем которых мне довелось быть? Да, конечно, и в первую очередь об этом говорит мой разум, приученный ставить под сомнение любые мифы. Но когда я пишу — а вскоре после тех дней в театре я понял, что это моя истинная потребность, непреодолимое влечение, сплетенное из боли и надежды, — то чувствую тяжко ложащийся на меня беспокойный, ревнивый взгляд, ясно сознаю близость кого-то, кто блуждает возле границ языка, понимаю даже, что мои слова жаждут большего, чем им удается выразить! Какое волнение я чувствую временами! Встаю, оглядываюсь — нет, ни души рядом. Все равно, нужно поскорее выйти из четырех стен, быстро зашагать по горной тропе, проходящей поблизости от дома, где я прожил всю жизнь. Здесь, по крайней мере, со мной никого нет. Под широким небом, вдали и поближе, домики сухой кладки. Мне случается ходить тут весной, когда сквозь последние корки снега пробиваются крошечные цветы.

Иду, поднимаю с земли один из плоских и, часто, круглых камней, обычных для этой местности, — серых, иногда окрашенных мелкими мшинками. Камень, я долго тебя разглядываю. Вижу под красивым цветным мхом сплетающиеся тончайшие насечки: их можно принять за знаки. Я стараюсь не сомневаться в истине, которую считаю очевидной, — что знаков там нет. И что в тебе, земной камень, нужно любить только способность соединяться с другими камнями: она иногда позволяет некоторое время держаться какому-то своду.

Уход из сада под падающим снегом

Еще один художник: он не совсем понимает, как изображать последние мгновения в саду. Проклятие, бегство, незнакомые места, объятия Адама и Евы прямо на земле, в темноте, да, конечно, он все это знает. И пытается написать.

Но едва лишь он прикасается к красной краске, та становится кровью. Из черной рвется крик. Хочет набросать лицо — на холсте тут же вырастает голова гигантских размеров, и в нее со всех сторон летят камни. Думает приблизиться к мужчине и женщине, которые бредут вдали, — его мысль налетает на них как большая птица, бьет крыльями, хищно целит клювом. Он стирает начатое.

Мне страшно, говорит Ева. Адам не отвечает. Берет ее за руку, сжимает запястье.

По воле художника перед ними снова и снова поднимаются крутые обрывы, заросшие кустами, усеянные скользким щебнем. Хотя Адам и Ева бежали нагишом, он заставляет их карабкаться вверх, покрывает их руки и ноги царапинами, ссадинами. Мне страшно, повторяет молодая женщина. В самом деле, живопись непрестанно обрушивает на их тела чей-то громовый голос и, следом, его отголоски, которые скатываются по склонам, заполняющим пространство между небом и землей.

Кто он, этот художник? Может быть, Бог?

Качаются деревья, разлились реки: надо идти вброд, по грудь в воде. Но теперь мастер — он и вправду мастер, так ведь? — немного успокаивается, потому что пришло время показать тело Евы. Она, мокрая, только что вышла на берег. До чего же притягательна озаренная звездным светом вода, стекающая с ее плеч, покрывающая грудь, поблескивающая на бедрах! В каждый оттенок цвета, в каждую линию художник вкладывает свое желание создать истинно прекрасный облик. Может быть, одеть эту молодую женщину? Да, но слегка. Он как будто изобретает понятие красоты, прежде чем гнать Еву и ее спутника дальше, в ночную тьму.

И они уходят в эту тьму под шквалистым ветром, который никак не уляжется, хотя, судя по всему, задувает не так сильно, как раньше. Идти, как мы все знаем, придется долго, но сейчас станет легче, они почувствуют под ногами что-то вроде тропы. Ева идет первой, ступая не слишком уверенно, все-таки еще слишком темно. Лишь в последний момент она успевает отводить большие ветви, завесившие путь. Небо, где только что сияли звезды, скрылось в своем ином мире.

Так или иначе, не холодно.

И вот она чувствует на голом плече — таким его оставил художник — что-то невесомое. Беглое прикосновение. Лист, слетевший с дерева? Ева трогает плечо пальцем. Нет, это вода.

Вода? Откуда? Снова что-то непонятное притронулось к ее шее. И, спустя мгновение, к руке, которую она подняла вверх. И еще. Что это? — спрашивает, остановясь, Адам. Ева ощупывает его большую ладонь, тоже чуть влажную. Они идут дальше.

Постепенно светает. Мир вокруг них стал белым. Выпал снег, он стелется везде, и каждому их шагу отвечает негромкий звук, поскрипыванье белого полотна. Большие снежные шапки легли на ветви всей своей воздушной тяжестью.

Как будто там, в небе, неведомый друг отодвинул в сторону изрекшего проклятье[101] и теперь, сделав то, что считал нужным, прикасается к их телам своими бесчисленными пальцами.

Дигамма

Поздно ночью, волнуясь, он рассказал ей, как в тринадцать лет узнал от своего первого преподавателя греческого языка о существовании дигаммы — это произошло, когда по коридорам уже катился топот большой перемены, — и сразу же понял, что приблизился к истине. Оказывается, алфавит, лежащий в основе нашего, включал в себя на ранней стадии развития еще одну букву, назначение которой, по-видимому, было загадкой еще до того, как она исчезла. Теперь все стало на свои места!

С этого дня, продолжает он, ему часто чудилось одно и то же. Негромкий, глуховатый, чуть запинавшийся материнский голос, не разлучаясь с ним ни в горе, ни в радости, все точнее формулировал трудную и, может быть, единственно важную задачу. Да, шептал голос, слова в те давние времена полностью соответствовали вещам, облегая — буква за буквой, звук за звуком — все их грани. И земля, не стесняемая языком, не ощущавшая этой морщащей ткани на своем огромном теле, по сути нагая, как более поздние Коры в прозрачных туниках из светлого мрамора, принимала нас в объятья. Мы жили внутри истины. Стоило произнести слово,