Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

что говорил. — В лесу неладное творится. Наши мужики ходили за дровами — заблудились. Три дня плутали, вышли на другой конец леса, а лес тот самый, где всю жизнь ходили. И не голодные были, и не пьяные. Говорят, их водили.

Он произнёс это шёпотом, и я заметила, как его пальцы, сжимавшие вожжи, побелели на суставах. Позади него, в кузове телеги, лежали несколько узлов с нехитрым скарбом — видно, собирался остаться, если понадобится.

— Кто водил? — спросила я, хотя уже догадывалась.

По спине пробежал холодок — не от страха, от предчувствия. Земля, которую я растила и очищала, не могла быть безответной. На каждое действие есть противодействие, на каждую силу — противосила.

— Нечисть, — он перекрестился обережным кругом, который сложил пальцами в знак, означавший «огонь, вода, земля и небо». — Леший, не иначе. И бабы шепчутся, что у ручья видели: девка с зелёными волосами, мавка, с хохотом зазывала молодых парней, которые за водой ходили. Кричит, смеётся, а глаза чёрные, как омут. Слава богам, не пошли.

Я вздохнула. Глубоко, тяжело, так, что грудная клетка заболела. В этом выдохе было и сожаление, и понимание, и странная, почти нелепая благодарность — за то, что мир, наконец, ожил по-настоящему. Земля притягивала не только людей. С ней пробуждалось и то, что спало веками — духи леса, воды, полей. Те, кого раньше задавила чужая магия и забвение. Они были слабы, спутаны, как новорождённые зверята, но если их не усмирить, не обозначить границ, начнут пакостить по-крупному. И тогда бед не оберёшься: скот пропадёт, дети заблудятся, мужики начнут тонуть в полыньях, бабы — сохнуть от неведомой тоски.

— Скажи своим, чтобы в одиночку в лес не ходили. Только с оберегами, какие есть. Соль в карманах, железо на шее, красная нить на запястье — всё, что найдётся. А я сегодня схожу, погляжу.

— Одна? — испугался Жак. В его глазах мелькнуло то выражение, с каким мужики смотрят на женщину, идущую в драку, — пополам между страхом и неверием.

— Не одна, — ответил за меня Матиас, выходя на крыльцо. Он успел накинуть плащ и затянуть пояс с сумкой. Голос его прозвучал ровно, без тени удивления — будто он ждал этого дня с того самого момента, как мы посадили первый колос. — Я с ней пойду.

Мы собрались быстро. Я надела простое платье — то, в котором не жалко испачкать и порвать, — из серого домотканого льна, не стесняющее движений. Обменяла мягкие домашние туфли на сапоги из толстой кожи, с двойной подошвой — в лесу могло быть сыро. Волосы убрала в косу и свернула на затылке, чтобы не цеплялись за ветки. Взяла посох — не для магии, для опоры, но старый ясеневый посох, оставшийся от прежней хозяйки, сам по себе был оберегом: на его рукояти были вырезаны знаки защиты, выцветшие, но ещё живые. Матиас тем временем нагрузил свою походную сумку — кожаную, потёртую, с медной пряжкой: пучки сушёных трав (полынь, зверобой, чертополох), маленькие амулеты из берёсты и железа, два хрустальных кристалла в мешочке, горсть соли в тряпице.

— Леший — существо хитрое, — пояснял он дорогой. Мы шли по просёлку, ещё не замёрзшему, но уже жёсткому от ночных заморозков. В поле дул холодный ветер, срывал с деревьев последние листья и гнал их перед нами, как стаю испуганных птиц. — Он не враг, он страж. Но если люди вторгаются без уважения, рубят деревья без спроса, ломают ветки, пугают зверьё, он начинает пакостить. Тропы водит, голосами кричит, заставляет кружить на одном месте до изнеможения.

— А мавки? — спросила я, перешагивая через корень, вылезший из земли. — И другие?

— Мавки — души утопленниц, — он понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Чаще всего девушки, что утопились от несчастной любви или были утоплены по злобе. Они тоскуют, ищут тепла, заманивают мужчин. Особенно опасны на закате и в полнолуние. Кикиморы — родня домовым, но могут жить и в лесу, путать нитки, воровать мелкое, сбивать путников с дороги. — Он помолчал, потом добавил: — Но многие из них — не зло. Они просто... забыли, как жить с людьми рядом. Им нужно напомнить.

— А как с ними договориться?

— Уважать, — усмехнулся он, и усмешка эта была без тени насмешки — скорее, грустной мудростью. — Дать понять, что мы не враги, а хозяева. Что земля теперь наша, но мы не отнимаем её у них, а делим. Ты — Хранительница, земля тебя слушается. И духи должны слушаться. Не из страха — из понимания, что их место здесь, рядом с людьми, а не против них.

Лес встретил нас тишиной. Нехорошей, звенящей. Когда мы перешагнули невидимую черту — ту, где кончалось поле, начинались деревья и воздух становился влажным и грибным, — я сразу поняла, что здесь что-то не так. Птицы не пели. Ни одной даже самой робкой пичуги, ни дятла, ни сойки. Ветки не трещали — ни от ветра, ни от зверя. Даже сам ветер, который ещё минуту назад трепал наши волосы на открытом пространстве, здесь стих, будто наткнулся на стену. Тишина была плотной, как вода в ушах, и в ней мне слышалось то, чего не могло быть: шёпот, похожий на шорох крыльев, и чьё-то дыхание — частое, испуганное.

Я положила ладонь на ствол ближайшей сосны. Кора была холодной, шершавой, но под ней, глубоко, в сердцевине, я почувствовала дрожь. Не свою — земли. Страх. Не панический, а скорее недоумение: кто эти чужие? Что им здесь нужно? Почему они не уходят? Земля не боялась меня — она боялась за меня. Или боялась того, что я могу сделать.

— Они боятся меня, — сказала я, убирая руку.

— Не тебя, — покачал головой Матиас. — Твоей силы. Не привыкли ещё. Ты — первая Хранительница, которая пришла сюда за много лет. Может, за столетия. Они чувствуют амулет, чувствуют, что ты можешь их развеять, прогнать, стереть. И не знают, зачем ты пришла. С миром или с войной.

Мы пошли по тропе. Лесной тропе, которая вилась между стволов, то сужаясь до щели, то расширяясь до просвета, где в лужах стояла чёрная осенняя вода. Я старалась ступать мягко, как учил Мирк на охоте: не топать, не ломать сухие ветки под ногами, не цепляться за кусты. Посох не использовала — несла в