Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— Вы знаете, как призвать лешего? — спросила я, когда мы углубились в чащу настолько, что просёлок исчез, а небо стало почти невидимым сквозь голые кроны.

— Знаю, — он остановился, достал из сумки пучок полыни и покрошил её на землю. — Но лучше, если он сам придет. Если мы будем звать, он может обидеться — дескать, явились, командуют. А если он выйдет сам — значит, готов разговаривать.

Ждать пришлось недолго. Метрах в двадцати тропа вдруг переломилась — повернула не туда, куда должна была. Я хорошо запоминала дорогу: мы шли прямо, между двух старых дубов, потом обходили поваленную берёзу. А теперь берёза оказалась справа, дубы — за спиной, и тропа уводила влево, в чащу, где я никогда не была. Исчезли знакомые приметы: примятая трава, погрызенная коряга, камень, похожий на собачью морду. Всё стало чужим.

Я посмотрела на компас, который дал мне Матиас. Маленький, медный, с вращающейся стрелкой, которая обычно указывала на север. Сейчас стрелка прыгала, металась от стороны к стороне, как пойманная птица, и никак не могла успокоиться. Север кружился вокруг нас хороводом.

— Здесь, — сказала я.

И почувствовала, как амулет на груди нагревается — не ровным теплом, как обычно, а рывками, пульсацией, будто сердце забилось в другом ритме.

Я остановилась, закрыла глаза. Амулет на груди нагрелся — не ровным, привычным теплом, а быстрыми, тревожными толчками, словно в нём билось второе сердце. Я опустила ладонь на грудь, чувствуя под тканью гладкий камень, и позвала землю. Не словами — тем особым зовом, который шёл из глубины, из того места, где магия соприкасалась с волей. Земля отозвалась — не сразу, а после тягучей паузы, когда мне показалось, что я стою на краю безмолвия. А потом пришёл толчок — глухой, низкий, поднявшийся от корней сквозь подошвы сапог. И следом — тревога. Чужая, древняя, смешанная с любопытством и страхом. Лес смотрел на меня сотней невидящих глаз.

— Выходи, — сказала я негромко. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Не прячься. Мы не враги.

Тишина сгустилась. Даже ветер, который всё утро шелестел в кронах, замер, будто прислушивался. Матиас стоял за моей спиной, не двигаясь, и я чувствовала его присутствие как твёрдую опору — старую, надёжную, как корень дуба.

Из-за сосны шагнула фигура. Сначала мне показалось, что это коряга — скрюченная, обросшая мхом, с сучками вместо пальцев. Но коряга шевельнулась, отделилась от ствола, и я увидела старика. Низкого, корявого, с кожей цвета старой коры и длинной зелёной бородой, в которой запутались прошлогодние листья и сосновые иглы. Одежда на нём была из мха — плотного, влажного, будто только что снятого с камня. Глаза — как два болотных огонька: жёлтые, с вертикальными зрачками, и в них не было ни злобы, ни доброты. Только древняя, бесконечная усталость и настороженность.

— Хранительница, — прошамкал он. Голос его звучал как скрип мокрых веток друг о друга. — А мы тебя ждали. Уж который месяц чуем твой амулет, да всё боялись подойти.

— И что же вы делаете, леший? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Путаете следы, пугаете людей. Они к вам с миром, а вы их по три дня по лесу водите.

— Они сами боятся, — он усмехнулся, и в усмешке этой мелькнул жёлтый, как берёзовый лист, зуб. — Без оберегов ходят, без уважения. Топчутся, ломают, кричат. Лес — не просто дрова, Хранительница. Лес — живой. Я его сторож, а они — как саранча налетели. Рубят где попало, не спрашивают, не благодарят.

Он говорил, и я чувствовала правду в его словах. Тяжёлую, неуклюжую правду существа, которое не умеет льстить. Люди действительно входили в лес как в кладовую — взял что нужно и ушёл, не оглядываясь. А лес требовал не только платы, но и признания.

— Лес живой, — согласилась я. Медленно, чтобы не спугнуть, сделала шаг вперёд. — И мы будем его уважать. Я скажу людям: прежде чем рубить дерево — просить прощения. Прежде чем ставить силки — благодарить за зверя. Но и вы не мешайте людям работать. Им нужны дрова, иначе замёрзнут. Им нужна дичь, чтобы не голодать. Не трогайте тех, кто приходит с добром.

— А нам? — спросил леший, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. — Что нам за то, что мы отступим?

— Вам — покой, — ответила я, и в этом слове было больше смысла, чем в любом даре. — И границы, которые вы будете охранять. Лес останется вашим. Но не трогайте людей, которые не трогают вас.

Он задумался. Недолго — секунд десять, но для меня они растянулись в вечность. Ветер качнул его бороду, и из неё выпала горсть сухих листьев. Потом леший кивнул — тяжело, будто кланялся:

— Ладно. Договорились. Но мавок и кикимор я не удерживаю. Они сами по себе, из другого теста. С ними сам договаривайся.

И он исчез. Не растаял, не ушёл — просто вдруг стал частью сосны, слился с корой, и я уже не могла понять, где дерево, а где он. Только два жёлтых огонька мерцали ещё мгновение и погасли.

Я вздохнула. Глубоко, до боли в груди. Мавки — к ручью, кикиморы — к болоту. Много работы. И каждая встреча могла стать последней, если что-то пойдёт не так.

— Матиас, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Пойдёмте к ручью. Пока солнце не село.

К ручью мы вышли через час. Он петлял между замшелых камней, и вода в нём была чёрной, почти непроглядной — осень мутила её опавшей листвой и гниющими корнями. Мавок оказалось трое. Я увидела их сразу: они сидели на упавшей берёзе, болтали босыми ногами в воде, хотя холод стоял такой, что у меня сами собой сводило пальцы. Девки с бледными — не белыми, а именно бледными, как вода, — лицами и длинными зелёными волосами, спутанными, влажными, с тиной и ряской. Глаза у них были светлые, почти прозрачные, и в них не было ни удивления, ни страха — только пустота, которая ждала, чем её заполнят.

Они засмеялись, когда мы подошли. Смех был похож на звон разбитого стекла — красивый и