Не делай этого… - Галина Колоскова

– Ты хочешь сжечь её вместе с собой. – Я зажмурил глаза, с трудом впуская в лёгкие ставший тяжёлым воздух. – Но во второй раз тебе уже не возродиться, ты уйдёшь окончательно.

– Ты знал это с самого начала. Научись смотреть правде в глаза. Иначе нельзя…

Я вцепился в её руку, пытаясь утянуть назад в машину. Пусть хоть на полчаса, но она станет моей, раз любит, а там пусть будет, что будет! Девушка отчаянно сопротивлялась, пытаясь словами достучаться до разума, опутанного сильнейшим желанием.

– Это не ты! Очнись, не поддавайся ему! – Удар по щеке вернул меня в реальность. – Я должна уйти, это не обсуждается. – Она коснулась губами моего подбородка, словно пытаясь извиниться. – И уйти девственной. Это одно из условий того, что я до сих пор на земле. Я очень люблю тебя и всем сердцем хотела бы быть с тобой. Остаться, прожить…

Дарья поперхнулась и начала хватать посиневшими губами воздух, словно борясь с удушьем. Я попытался помочь, но был оттолкнут в сторону.

– Сейчас пройдёт…

Она откашлялась и глубоко задышала.

– Мой срок пребывания на земле подходит к концу. Время принять решение. Я должна помочь своей семье. Их души застряли в тоннеле, я тебе говорила.

Даша тепло улыбнулась, и как это было раньше, свет её улыбки согрел мне сердце.

– Мы на земле гости. Приходим и вновь уходим, но обязательно возвращаемся, хоть и в другом теле. Я не могу лишить этого любимых, они дожидаются в кромешной темноте безвременья, не зная, на что им надеяться. Всё началось из-за меня, и только я смогу всё закончить…

Я заглянул через её плечо и ахнул. Она была права, небесное правосудие уже нельзя было остановить. Языки пламени жадно облизывали столетние брёвна моего «наследства», моментально окутав прилегающее пространство сверхсильным теплом. Сознание того, что осталось лишь несколько минут – и мы расстанемся навсегда, навалилось внезапно, пробивая поставленную Дарьей защиту на чувства.

Мне стало по-настоящему страшно.

Жар огня пробирался сквозь одежду, стекая ручейками пота по позвоночнику в брюки. Горячий воздух иссушающей волной ударил в лицо. А что творилось сейчас там, в самом сердце пекла? Что произойдёт с Дарьей через секунду после того, как она войдёт в дом? Какую боль ей придётся вытерпеть? А я буду стоять и безучастно смотреть…

– Нет!

Я с силой прижал её к груди и сделал несколько шагов в сторону калитки, в темноту прохладного спасения, насильно увлекая за собой рыжее счастье.

– Отпусти, – она не кричала, не сопротивлялась, а шептала чуть слышно, каждым словом разрывая сердце. – Не делай ещё больней. Пожалей… прости… Я и так боюсь…

– Вот и не ходи туда.

Дарья улыбнулась, пытаясь подбодрить:

– Глупенький, думаешь, я смерти страшусь или боли? Я уже мертва и прошла очищение огнём. Боюсь забыть твоё лицо… не узнать… – Она снова предприняла отчаянную попытку вырваться. – Отпусти…

– Не хочу! Не хочу опять оставаться один, жить, как ни в чём не бывало, прокручивая в голове картинку ещё и твоей смерти…

– Я вернусь.

– Не верю…

– Я уже объяснила. Мы всегда возвращаемся. Душа живёт вечно, погибает тело, но в нём я сейчас могу находиться лишь ночью. Страшно быть тенью…

– Как я смогу узнать тебя, если ты станешь другой и не будешь ничего помнить?

– Этого я не знаю. Но мы встретимся! Обязательно! Нашли же друг друга в этот раз… если бы не Явдоха…

– Обещаешь?

Я с мольбой смотрел в зелёные глаза, понимая, что вынуждаю её сказать что-либо обнадёживающее. Мне необходимо было это услышать, чтобы решиться стать безучастным свидетелем самоубийства.

– Да, обещаю!

Я с трудом заставил пальцы расцепиться и сделал шаг в сторону, но тут же был возвращён чуть слышно прошептанной просьбой.

– Постой. Поцелуй меня…

Наш поцелуй был полон отчаяния. Первый и последний на этом свете. Живой целовал мёртвую в последние секунды её пребывания на земле в теле девушки, так и не ставшей женщиной. Сминая губы девчонки влюбившейся много лет назад в соседа, на несколько дней приехавшего из города; мальчика, снявшего с дерева её котёнка… в меня…

Чёрная книга в её руках вновь ожила. Она меняла размеры, дрожала, пытаясь откинуть толстую кожу обложки в надежде, что я всё-таки прочту страницу, написанную кровью сто тридцатилетней женщины. Ведьмы, считавшей, что стала жертвой неразделённой любви.

Дом горел, откидывая яркие тени живых языков адова пламени. Крики старухи, звонкоголосой женщины, юной девушки, хрюканье, ржание, блеянье, вой рвали мой мозг. Множество тембров голоса одной оболочки. Души чёрной, недостойной увидеть небо, и никакому огню невозможно было её очистить.

– Будь ты проклят, проклят! – визжала запертая в ловушке колдунья.

– Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху… – начала читать «заупокойную» католиков Дарья.

Я отвернулся, не в силах смотреть, как она входит в костёр, где-то в глубине души боясь, что всё, что она говорила – неправда, она жива, и сейчас я услышу крик боли. Но проходили секунды, минуты, а его не было. Значит, всё открытое мне не было вымыслом…

– Будь проклята! – стало последним криком Явдохи.

Остался гул пламени за спиной и глубокое чувство утраты…

– Да что ты стоишь истуканом! Дом-то сгорит, тушить надо! – раздался над ухом голос Аркадия, выделяющийся хрипотцой среди криков других людей, спешащих на помощь. – Эх, знал ведь, что это добром не кончится. – Я почувствовал тяжёлую руку, лёгшую на плечо, в лицо ударило наполненное перегаром дыхание. – Но ты не переживай, Андрейка, к лучшему это всё. Ни к чему тебе ведьмин подарок. – Он перекрестился. – Ей Богу, ни к чему. Вся деревня, наконец, вздохнёт спокойно, а то ночью хоть по улице не ходи… такое выделывала… похлеще, чем в Вии показывают…

– Только, кроме тебя, никто ничего не видел. – Я сплюнул и отвернулся, давая понять, что не хочу разговаривать на эту тему.

Но с Аркадием подобное не проходило. Он обошёл с другой стороны и снова стоял передо мной, заглядывая в глаза.

– Все видели, только говорить боятся.

– Вот и ты лучше молчи, – вывалил я на него свою злость.

– Да я могила. – Он чертыхнулся, тут же перекрестился и, потирая руки, пробурчал: – А выпить нужно. Помянуть, так сказать, заблудшую душу.

– Вот поэтому ты и оказался в дурдоме. Нечего на ведьму пьянство своё валить.

Сын учительницы поправил пиджак и натянутую до бровей бейсболку – мою, между прочим, видно, выпала из кармана, – и с обидой проворчал:

– Что, сотку на самогон пожалел на помин родственницы? А я ведь и за могилой следил, и за домом приглядывал,