Антон Чехов - Полина Ребенина

Здесь рядом друг с другом уживались противоположности Москвы. На углу Страстного бульвара огромный и великолепный «Эрмитаж», а через улицу – пивные, дальше убогие районы – Самотека и Грачевка. На подъеме, близ Сретенки и Маросейки, – Рождественский монастырь. А за Трубой, в сторону внешних бульваров и Сухаревки, начинались темные места – кабаки, притоны, заведения.

В середине XIX века на Трубную площадь переехал Птичий рынок, на котором продавали птиц, собак и других мелких животных. Каждое воскресенье со всех концов Москвы съезжались голубятники с голубями и птицеловы, предлагавшие приобрести попавших к ним в силки птиц, любители собак и аквариумных рыбок. Его красочно описывал Владимир Гиляровский: «Охотники и любители птиц наполняли площадь, где стояли корзины с курами, голубями, индюками, гусями. На подставках висели клетки со всевозможными певчими птицами. Тут же продавались корм для птиц, рыболовные принадлежности, удочки, аквариумы с дешёвыми золотыми рыбками и всех пород голуби. Большой угол занимал собачий рынок. Каких-каких собак здесь не было! И борзые, и хортые, и псовые, и гончары всех сортов, и доги, и бульдоги, и всякая мохнатая и голая мелкота за пазухами у продавцов… Продавцы зазывали, по рядам прохаживались покупатели, иногда чудаки-любители. Гомон, грязь, щебетание птиц, детские воздушные шары разных цветов». Птичий рынок на Трубной площади просуществовал до 1924 года.

Семья бедствовала, ссорились, упрекали друг друга, винили Александра, что мало помогает… Павел Егорыч рыскал по всей Москве, искал работу, но находил лишь временные поручения. Однако дома он продолжал ревностно следить за порядком. Для своих троих детей, переселившихся с ним в Москву, он написал и повесил на стене «Расписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семьи Павла Чехова, живущего в Москве». И там расписывались для каждого из детей их обязанности: сыну Ивану – ему 17 лет – вставать тогда-то, делать то-то.

«Чехов Михаил 11-ти лет, Чехова Мария 14-и лет. – Хождение неотлагательное ко всенощной в 7 ч. в. К ранней обедне в 6 1/2 и поздней в 9 1/2 ч. по праздникам. Примечание. Утвердил отец семейства для исполнения по расписанию. Отец семейства Павел Чехов. Неисполняющие по сему расписанию подвергаются сперва строгому выговору, а затем наказанию, причем кричать воспрещается».

Обо всех этих горестных пустяках отписывал Александр Антону в Таганрог. Родители косо смотрели на то, что Александр поселился отдельно. Считали это ненужной роскошью. Выходили тяжелые объяснения, с упреками, увещаниями. Александр сдался, уступил и переселился к ним, вместе с собакой своею Корбо. Хорошего получилось мало. «Как мне живется, не спрашивай. Комнаты отдельной у меня нет. В той комнате, в которой я предполагал жить, обитает „жилец“», – отчитывался он Антону.

Александру одного Корбо, пса, оказалось мало. Он впал в новое увлечение – птицами. Это близость Трубы и птичьего рынка дала себя знать. Уже в феврале 1879 года Александр пишет Антону: «Я… обзавелся птицами певчими всех сортов и видов. Штук до 40; летают на свободе по всем комнатам. Радуют меня и всех». Но можно представить себе, как пачкали эти новые жильцы и так неблестящее жилье Чеховых! Только что веселый их щебет утешал.

В письмах Александр обращался к брату так: «Толстобрюхий отче Антоние» или «Глубокочтимый и достопоклоняемый братец Антон Павлович!». Но за шутками этими любовь и забота по отношению к «достопоклоняемому братцу». Какие-то гроши собираются, чтобы он приехал на праздники, хлопоты о том, как его устроить. В этих письмах звучат отголоски первых литературных опытов Антона и реакция на них Александра.

Москва. Трубная площадь. Птичий рынок.1890 г.

Переписывался Антон и с родителями. Мать на своем полуграмотном наречии ему писала: «Скорей кончай в Таганроге ученье да приезжай пожалуйста скорей терпенья недостает ждать и непременно по медецынскому факультету, сашино занятие ненравится нам, присылай наши иконы понемногу еще скажу антоша если ты трудолюбив, то всегда в Москве дело найдешь и заработаешь деньги. Мне так и кажетца что ты как приедешь то мне лучше будет». Брат Александр уже начал кое-что печатать в мелких московских журнальчиках. И небольшие деньги на этом зарабатывал. В сравнении с гимназистом Антоном считался уже литератором. Антон стал присылать ему кое-какие шутливые зарисовки. Иногда их печатали. «Анекдоты твои пойдут. Сегодня я отправил в „Будильник“ по почте две твоих „остроты“. Остальные слабы. Присылай побольше коротеньких и острых. Длинные бесцветны».

Эти «остроты» не сохранились, и вряд ли Антон жалел об этом. Но вот написал он в Таганроге вещь более серьезную: драму «Безотцовщина». Драму эту послал в Москву Александру, чтобы тот оценил. Александр отнесся к делу ответственно. Прочитал пьесу основательно и написал отзыв строгий и интересный. «В „Безотцовщине“ две сцены обработаны гениально, если хочешь… Но в общем она непростительная, хотя и невинная ложь. Невинная потому, что истекает из незамутненной глубины внутреннего миросозерцания. Что твоя драма ложь – ты сам это чувствовал, хотя и слабо и безотчетно, а между прочим, ты затратил на нее столько сил, энергии, любви и муки, что другой больше не напишешь».

Антон старался помочь семье, распродавал те немногие вещи, которые оставались еще в Таганроге после отъезда матери, – разные банки и кастрюльки. Высылал за них кое-какие крохи и вел по этому поводу с матерью переписку. Не разумевшая никаких знаков препинания, мать ему писала: «Антоша в кладовой на полке…» и т. д., и он вышучивал ее, что по розыскам никакого Антоши в кладовой на полке не оказалось.

В Москве остро встал вопрос об обучения младших Чеховых – Миши и Марии. Миша приехал в Москву уже перешедшим во второй класс, а сестра Маша – в третий. 16 августа начались уже занятия, а дети сидели дома, потому что нечем было платить за их обучение. Требовалось заплатить за каждого по 25 рублей, а достать их не представлялось никакой возможности.

В семье стали поговаривать об отдаче Миши мальчиком в амбар купца Гаврилова, где служил племянник отца, которому нетрудно было составить протекцию. Но это приводило парнишку в ужас. Так велико было его стремление учиться, что он, не сказав никому ни слова, побежал в 3-ю гимназию на Лубянке. Там ему отказали в приеме. Тогда он побежал за тридевять земель, на Разгуляй, во 2-ю гимназию: «Я смело вошел в нее, поднялся наверх, прошел через всю актовую залу, в конце которой за столом, покрытым зеленым сукном, сидел одиноко директор. Из классов доносились голоса. Я подошел к директору и, еще несвободный от южного акцента и