Антон Чехов - Полина Ребенина

замечая ни погоды, ни неудобной мостовой, шли по улице и оживленно вспоминали, что делалось в театре». Антон много читал, особенное впечатление на него произвели «Между молотом и наковальней» Шпильгагена и романы Виктора Гюго и Георга Борна. В шестом классе гимназии Антон стал издавать рукописный юмористический журнал «Заика», в котором выводил своих московских братьев, и отсылал им его в Москву.

Похоже, что, избавившись от домашнего гнета, юноша Чехов воспрянул. Самым решительным доказательством этого является преуспеяние Чехова в гимназических науках, какого вовсе не было раньше. Двойки теперь сменяются лучшими отметками. Сидевший дважды на повторительном курсе в третьем и пятом классах (в первом случае из-за двойки по арифметике и алгебре, во втором – из-за греческого языка), Чехов теперь проявляет недурные способности. «Помимо обычных успехов по любимым предметам – Закону Божьему, русскому языку и истории – он стал получать пятерки даже по бесконечно ненавистному ему греческому языку». По сохранившимся журналам можно видеть, что в последний год пребывания в гимназии он пропустил всего лишь 13 уроков – меньше всех остальных товарищей, у которых иногда эта цифра доходила до 80. Если и отметки, и ученическая исправность сама по себе еще не говорят о действительном росте юноши, во всяком случае, здесь они показатели того, как под давлением необходимости в Чехове развивались исполнительность и ответственность.

Оставил воспоминание о Чехове в старших классах гимназии его одноклассник Шамкович: «Я помню Чехова только в восьмом классе – вероятно, потому, что сидел с ним в этом классе на одной парте… В нашей гимназии в то время, несмотря на расцвет толстовского классицизма и формализма, при полном отсутствии сердечного попечения, было стремление среди учеников искать душу живу. Искали ее, конечно, вне стен гимназии. Одна часть находила ее в чувственных удовольствиях, другая – в кружках, где читали Писарева, Бакунина, Герцена. Чехов не примыкал ни к тем, ни к другим – держал себя особняком. Единственным его увлечением был театр. Начальство оберегало нас и от влияния театра. Антону Павловичу приходилось пробираться в театр, переодеваясь в штатское платье и забираясь на галерею. Ко всяким общественным течениям того времени он проявлял полный индифферентизм. У нас много спорили о политическом терроре, начавшемся в то время в России, делились на сторонников и противников, Чехов и в этом вопросе стоял в стороне, не одобряя и не порицая террора. Единственный предмет, которым он занимался с удовольствием, был Закон Божий…»

Аттестат зрелости Чехова. 1879 г.

Одним из его преподавателей в гимназии был протоиерей Ф. П. Покровский. Это был весьма своеобразный священник. Красавец, светский, любивший щегольнуть и своей ученостью, и своей нарядной рясой, он обладал превосходным сильным баритоном и готовил себя ранее в оперные певцы. Но та обстановка, в которой он жил, помешала развить его дарование, и ему пришлось ограничиться местом настоятеля таганрогского собора. Но и здесь он держал себя как артист. Он эффектно служил и пел в алтаре так, что его голос покрывал собой пение хора и отдавался во всех закоулках обширного собора. Слушая его, действительно казалось, что находишься в опере. Он был законоучителем в местной гимназии. Все пять братьев Чеховых когда-то учились у него. Никто из них никогда не слышал от Покровского вопросов. Он вызывал, углублялся в газету, не слушал, что отвечал ему ученик, и ставил стереотипное «три». Уже будучи взрослым, Антон рассказывал не раз, как Покровский в разговоре с матерью Евгенией Яковлевной, в присутствии его, Антона, высказал такое мнение: «Из ваших детей, Евгения Яковлевна, не выйдет ровно ничего. Разве только из одного старшего, Александра». Учитель Ф. П. Покровский любил давать своим ученикам насмешливые имена. Это именно он первым назвал Антона Чехова «Антошей Чехонте», чем позднее и воспользовался писатель для своего псевдонима…

В 1879 г. Антон Павлович окончил курс в таганрогской гимназии и был допущен к испытаниям на аттестат зрелости. Аттестат, помеченный 16 июля 1879 года, гласил: «Дан сей Антону Чехову, вероисповедания православного, сыну купца, родившемуся в Таганроге 17 января 1860 г., обучавшемуся в таганрогской гимназии 10 лет, в том, во-первых, что, на основании наблюдений за все время обучения его в таганрогской гимназии, поведение его было вообще отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ весьма хорошая, прилежание очень хорошее и любознательность по всем предметам одинаковая, и, во-вторых, что он обнаружил нижеследующие познания…» Далее отмечено, что в Законе Божием, географии и немецком языке Чехов преуспевал на 5, в русском и словесности, логике и истории – на 4, в латинском, греческом, математике, физике и географии – на 3.

7. Московские лишения

Евгения Яковлевна с младшими детьми, Машей и Михаилом, прибыли в Москву 26 июля 1876 года. Одиннадцатилетнего Мишу с первого взгляда Москва сильно разочаровала. Таганрог, по его мнению, был много лучше, это был «новый город, с прямыми улицами и с аккуратными постройками, весь обсаженный деревьями, так что все его улицы и переулки представляли собой сплошные бульвары». А тут подвез их поезд «к паршивенькому тогда Курскому вокзальчику, который перед Таганрогским вокзалом мог сойти за сарайчик». К тому же увидел он «отвратительные мостовые, низенькие, обшарпанные постройки, кривые, нелепые улицы, массу некрасивых церквей и таких рваных извозчиков, каких засмеяли бы в Таганроге».

Встретили их на вокзале отец и брат Николай, и всю дорогу к квартире, на Грачевку, Миша с отцом, за неимением у того шести копеек на конку, прошагали пешком. Отец был без постоянной должности, он подрабатывал то тут, то там. Мать тут же стала распродавать привезенные из Таганрога серебряные ложки и рубли. Вся семья помещалась в одной комнате с чуланчиком под лестницей. Спали вповалку на полу, подкладывая кое-какое тряпье. Позднее присоединился к ним приехавший из Таганрога брат Иван. Тягостным для детей был переход с южного пшеничного хлеба на ржаной. Хозяйства не было никакого: то за тем, то за другим нужно было бежать в лавчонку, и скоро Миша превратился в мальчика на побегушках, а тринадцатилетняя Маша – в прачку, обстирывавшую и обглаживавшую всю семью. Она гладила даже крахмальные рубашки для отца и старших братьев. Теперь не было таганрогского простора, детям негде было даже побегать. Эти первые три года жизни, без гроша за душою, были для семьи одним сплошным страданием.

Жили в тяжелой бедности, перебивались кое-как и не видели никакого просвета впереди. За три года жизни в Москве семья переменила двенадцать квартир. Довольно долго они снимали квартиры