Кабальеро - Виктор Коллингвуд

заметно точнее, зато пулю приходилось загонять шомполом дольше, особенно когда в канавках скапливался нагар. Для всего нашего отряда такое оружие не годилось, но полдюжины хороших стрелков я рассчитывал поставить впереди колонны.

В этот момент и объявился Семён Уралов. Сначала он потолкался у баркасов, поглядел, как ворочают бочки, и лишь потом встал напротив.

— Ваше сиятельство. Что там с теми, кто нападал на Ново-Российск?

— С какой целью интересуешься?

Он молчал — крепкий мужик с ладонями как лопаты — и смотрел мне прямо в переносицу, не отводя глаз.

— Не навоевался, что ли?

Уралов опять ничего не ответил, но молчание сказало всё! Да, не навоевался. Котлеан лежал в земле, его голову отдали Горнеру, мир с прибрежными родами подписали, а у Семёна счёт остался незакрытым. И не у него одного.

— Все твои так думают? — спросил я.

— Не все, — сказал он неохотно. — Климов вон говорит, повоевали и будет, пора к мирной жизни возвращаться. Иные говорят, что Котлеана убили, и хватит с них. А Прокудина кто вернёт? А тех, кого на юг свели?

— Лобанов?

— Лобанов пойдёт. Только не со всяким.

Надо было решить, врать ему или нет. Я решил не врать.

— Роды, которые на Ново-Российск ходили, аманатов не прислали и на съезд не явились, — сказал я. — Договор они не подписывали. Значит, придётся их к миру принудить! Акаитчо своих поведёт домой через ту сторону и по дороге поможет навести порядок, за небольшую дополнительную плату. Кетль даёт проводников, собак и десяток охотников.

Уралов слушал, как на торгу: считал и молчал.

— Атна войдут со стороны леса, — продолжал я. — Полторы сотни. Драться с ними там никто не станет, не дураки, понимают, что те скоро уйдут. Поэтомупопытаются уйти морем, но мы и его закроем: «Елисавета» и баты в устьях. Тогда они бросят лодки и уйдут в чащу, а далеко атна за ними не полезут: им это ни к чему, они домой идут. Стало быть, нужна малая партия, которая пойдёт в лес и вытащит спрятанные баты.

— Мы и пойдём!

— Вас троих не хватит. Так что я тлинкитов набрал из рода, союзного Котлеану. Они за то, чтобы им часть бат вернули и еды для родни на весь сезон подкинули, готовы кровь проливать…

Он всё ещё не понимал и ждал продолжения.

— Чтобы воевать с не принявшими мира, Семён, вам придётся бок о бок ратиться с теми, кто на нас нападал. Справитесь?

Уралов дёрнул щекой, пожевал ус и посмотрел на баркасы, на воду — на что угодно, только не на меня.

— Подумать надо! — выговорил он, наконец, и ушёл.

Вернулся он часа через четыре, уже с Неверовым. Тот шёл на полшага позади и выглядел куда спокойнее: Яков Неверов вообще был из тех, кто в драку лезет последним, а вылезает первым.

— Двое нас, — сказал Уралов. — Климов не пойдёт, у него баба на сносях, он теперь домовитый. И Лобанов не пойдёт.

— Лобанов-то почему?

— Он говорит, не сдюжит. Либо прирежет кого, либо в спину выстрелит.

Я понимающе покивал. Мужик честно предупредил, что не удержится, а такая честность стоила дороже двух лишних рук в лесу. Убийство внутри отряда обошлось бы мне куда дороже одного стрелка.

— Передай Лобанову, что я его понял и зла не держу. Пусть идёт на делянку, к артели.

— А нам когда?

— Завтра к полудню. И ножи на берегу держать в ножнах, Семён. Первого, кто вытащит железо, вяжу и отправляю на «Елисавету» в трюм, будь он русский или колош.

Уралов кивнул, но меня не убедил.

* * *

Назавтра на берегу у длинных сараев собралась публика, какой Ситка ещё не видела.

Тут были Степан с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, десяток охотников Кетля с ружьями и связками сушёной рыбы, будто на промысел, и семеро мужиков из рода, который всю зиму подкармливал Котлеана порохом и людьми. Щеголяли они в новых накидках, держали ружья, добытые неизвестно у кого, и привели собак. Тыгак стоял между двумя кучками, буднично поглядывал на небо и сообщил мне, что к вечеру задует.

Тут Уралов заметил, что у одного из семерых на поясе висел русский тесак с медной оковкой, расплющенной с угла.

— Это Прокудина тесак, — сказал Семён очень тихо.

Сказав это, Семён взялся за нож.

Тлинкит отступил и вскинул ружьё, следом за ним — сосед. Люди Кетля разом подались вправо, мои — влево; кто-то опрокинул связку рыбы, собаки заворчали и осели на задние лапы. Неверов обеими руками поймал Уралова за локоть, и его протащило по песку на аршин.

— Оружие убрать! — рявкнул я. — Тыгак, переводи! Убрать оружие, я сказал!

Тыгак перевёл. Никто не послушался, но и в бой не полезли. Я вышел между ними, встав так, чтобы одни стволы смотрели мне в спину, другие — в грудь. Ефимка сзади завозился, но я цыкнул, и он замер.

— Считаю до трёх. На счёт «три» тот, у кого в руках железо, теряет всю плату и уходит с берега пешком. Раз. Два.

Ружья опустились на «два». Уралов сунул нож в ножны последним.

— Тесак, — сказал я тлинкиту через Тыгака. — Отдай.

Тот отдал. Я перебросил тесак Неверову, который заткнул его за собственный пояс.

Теперь можно было объявить условия.

— Плата такая, — объявил я. — Роду две баты обратно вернём и рыбы дадим до самой весны, как договаривались. Сверх того каждому, кто пойдёт, — мехами. По сорок шкур на человека, добрых, из наших складов, счёт при всех.

Тыгак перевёл, и по той стороне прошло довольное оживление. Это было щедро, сорок шкур за войну платили нечасто.

— Теперь про то, как эти сорок будут таять, — сказал я. — За каждого убитого нашего у всех урезается на десять.

Загалдели. Один, помоложе, крикнул, что в бою человека не убережёшь и что тогда лучше вовсе не ходить.

— Правильно кричит, — согласился я. — Потому слушай дальше. Если наш ранен и его бросили — минус двадцать со всего рода. Если раненого вытащили — двадцать сверху, лично тому, кто вытащил. И то же самое в обратную сторону: за нашего, который бросил в лесу вашего, платит русская артель, а я вычту из жалованья и объявлю при всех.

Это они поняли