Бессмысленная радость бытия - Евгений Львович Шварц

прошу вас, потише, не мешайте мне размышлять.

Подумал он, подумал и говорит:

— Нечего, друзья, плакать, нечего мяукать, нечего звонить. Лошадь, конечно, превратилась в кошку, но сила в ней осталась прежняя, лошадиная. Поезжай, мальчик, спокойно на этой кошке в одну лошадиную силу. А ровно через месяц я, не выходя из дому, направлю на кошку волшебное увеличительное стекло, и она снова станет лошадью.

Успокоился мальчик.

Дал свой адрес Ивану Ивановичу, дернул вожжи, сказал: «Но!» И повезла кошка телегу.

Когда вернулись они с мельницы в село Мурино, сбежались все, от мала до велика, удивляться на чудесную кошку.

Распряг мальчик кошку.

Собаки было бросились на нее, а она как ударит их лапой во всю свою лошадиную силу. И тут собаки сразу поняли, что с такой кошкой лучше не связываться.

Привели кошку в дом. Стала она жить-поживать. Кошка как кошка. Мышей ловит, молоко лакает, на печке дремлет. А утром запрягут ее в телегу, и работает кошка, как лошадь.

Все ее очень полюбили и забыли даже, что была она когда-то лошадью.

Так прошло двадцать пять дней.

Ночью дремлет кошка на печи.

Вдруг — бах! бум! трах-тах-тах!

Все вскочили.

Зажгли свет.

И видят: печь развалилась по кирпичикам. А на кирпичах лежит лошадь и глядит, подняв уши, ничего со сна понять не может.

Что же, оказывается, произошло?

В эту самую ночь принесли Ивану Ивановичу из ремонта увеличительное зоологическое волшебное стекло. Машинка на ночь уже разобралась. А сам Иван Иванович не догадался сказать по телефону в село Мурино, чтобы вывели кошку во двор из комнаты, потому что он сейчас будет превращать ее в лошадь. Никого не предупредив, направил он волшебный прибор по указанному адресу: раз, два, три — и очутилась на печке вместо кошки целая лошадь. Конечно, печка под такой тяжестью развалилась на мелкие кирпичики.

Но все кончилось хорошо.

Иван Иванович на другой же день построил им печку еще лучше прежней. А лошадь так и осталась лошадью. Но правда, завелись у нее кошачьи повадки.

Пашет она землю, тянет плуг, старается — и вдруг увидит полевую мышь. И сейчас же все забудет, стрелой бросается на добычу.

И ржать разучилась. Мяукала басом.

И нрав у нее остался кошачий, вольнолюбивый. На ночь конюшню перестали запирать. Если запрешь — кричит лошадь на все село:

— Мяу! Мяу!

По ночам открывала она ворота конюшни копытом и неслышно выходила во двор. Мышей подкарауливала, крыс подстерегала. Или легко, как кошка, взлетала лошадь на крышу и бродила там до рассвета. Другие кошки ее любили. Дружили с ней. Играли. Ходили к ней в гости в конюшню, рассказывали ей обо всех своих кошачьих делах, а она им — о лошадиных.

И они понимали друг друга, как самые лучшие друзья.

1944

Стихи

* * *

Меня Господь благословил идти,

Брести велел, не думая о цели.

Он петь меня благословил в пути,

Чтоб спутники мои повеселели.

Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

Чтоб не нарушить божье повеленье,

Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Я человек. А даже соловей,

Зажмурившись, поет в глуши своей.

[1946–1947]

Юрию Герману

Ты десять лет назад шутил, что я старик.

О, младший брат, теперь ты мой ровесник.

Мы слышали друзей предсмертный крик,

И к нам в дома влетал войны проклятый вестник.

И нет домов. Там призраки сидят,

Где мы, старик, с тобой сидели,

И укоризненно на нас они глядят,

За то, что мы с тобою уцелели.

За унижения корит пустой их взор,

За то, что так стараемся мы оба

Забыть постылых похорон позор

Без провожатых и без гроба.

Да, да, старик. Запрещено шутить,

Затем, что ныне все пророки.

Все смерть слыхали. И боясь забыть,

Твердят сквозь смех ее уроки.

июль 1945

В трамвае

Глядят не злобно и не кротко,

Заняв трамвайные места,

Старуха — круглая сиротка,

Худая баба — сирота.

Старик, окостеневший мальчик,

Все потерявший с той поры,

Когда играл он в твердый мячик

Средь мертвой ныне детворы.

Грудной ребенок, пьяный в доску,

О крови, о боях ревет,

Протезом черным ищет соску

Да мать зовет, все мать зовет.

Не слышит мать. Кругом косится,

Молчит кругом народ чужой.

Все думают, что он бранится.

Да нет! Он просится! Домой!

Увы! Позаросла дорога,

И к маме не найти пути.

Кондуктор объявляет строго,

Что Парки только впереди.

А рельсы, добрые созданья,

На закруглениях визжат:

— Зачем не видимы страданья?

Зачем на рельсах не лежат?

Тогда бы целые бригады

Явились чистить, убирать,

И нам, железным, от надсады

Не надо было бы орать.

29 июля 1945

Бессонница

Томит меня ночная тень,

Свалит меня и точит.

Кончается вчерашний день,

А умереть не хочет.

В чаду бессонницы моей

Я вижу — длинным, длинным

Вы, позвонки прошедших дней,

Хвостом легли змеиным.

И через тлен, и через прах

Путем своим всегдашним

Вы тянетесь, как звон в ушах,

За днем живым, вчерашним.

И ляжет он под тихий звон

К друзьям окостенелым,

Крестом простым не отличен,

Ни злым, ни добрым делом.

Ложись к умершим близнецам,

Отпетым и забытым.

Ложись, ложись к убитым дням,

Моей рукой убитым.

Томит меня ночная тень,

Сверлит меня и гложет.

Не в силах жить вчерашний день,

И умереть не может.

10 апреля 1946

Фотография К. Булла

Сквозь первый вой трамваев и гудков,

Сквозь полубред ленивый